Чтение онлайн

Обезьяна, видимо, была косая: обе маленькие радуги с черными зрачками сместились к переносице. От них расходились концентрические круги, которые слабо мерцали, напоминая гало после проливного летнего дождя. Бабка Андрея называла гало «ушками солнца» и радовалась ему: по её мнению, их появление предвещало долгую теплую погоду. Андрею же они казались ушами Чебурашки. А может, солнце и было на самом деле Чебурашкой, только об этом никто-никто не знал, кроме маленького мальчика? Может, он играл в прятки с крокодилом Геной и вспомнил самое лучшее правило: таиться надо на самом видном месте – тогда точно никто не найдёт. Андрей фантазировал, представляя, как крокодил Гена и эта хитрюга старуха Шапокляк ищут Чебурашку, а он глядит на них сверху и вот-вот лопнет от долго сдерживаемого смеха. Ха! Многие люди почему-то предпочитают глядеть себе под ноги, в лучшем случае – по сторонам, но мало кто смотрит вверх.

Андрей хотел отвести взгляд от неправдоподобно ярких глаз обезьяны, но не смог этого сделать: они притягивали будто магнит. Тёмные, как уголь зрачки расширялись, в них будто бы что-то менялось: откуда-то из глубины всплывал чёрный пласт, абсолютно беспроглядный, – вокруг него бурлила неясная хмарь, тоже черная, но как будто чуть выцветшая, какой бывает вода в лесном омуте.

Чернота, казалось, выползала тягучими длинными полосами из зрачков обезьяны и цепко повисала на каменных стенах, липла к плечам, лицу, волосам Андрея, застилала ему глаза. Он сначала пытался смахнуть холодные тёмные паутинки, но чем чаще размахивал руками, тем их больше налипало на него – и вскоре глаза прикрыла непроницаемая повязка. Андрей поневоле смежил веки. Голова кружилась, он растопырил руки, пытаясь хоть что-нибудь нащупать вокруг себя: ему хотелось прислониться к стене, чтобы унять противную дрожь в ногах. Лучше бы, конечно, сесть, но, странное дело, он не чувствовал земли: будто бы парил, вокруг ничего нет – от этого голова кружилась ещё больше и к горлу подступала тошнота.

Андрей почему-то вспомнил картины Марка Шагала, на которых люди летали. Парить в ослепительных высях им, кажется, было легче и привычнее, чем ходить по земле. И никого, вроде, не мутило: счастливые лица, покой и умиротворение, нега и блаженство, – особенно у тех из них, кто держался за руку другого. Интересно, а если бы эти же самые люди оказались в самолёте, то как бы себя чувствовали, а? Не пришлось бы стюардессам бегать к ним с пакетиками для рвоты? Отчего некоторые готовы взлететь от счастья под небосвод, но в то же самое время не переносят воздушные ухабы?

Дурацкие вопросы, подумал Андрей. Это всё от того, что болтало во все стороны, переворачивало как сухой лист и несло неизвестно куда – ощущения не из самых приятных. Но, пожалуй, если бы кто-то взял за руку, то…

– То что? – спросила аоми.

Она всё это время молча таилась в его теле.

– Тебя-то я меньше всего имел в виду, – огрызнулся Андрей.

– У меня есть рука, даже – две, – сказала аоми.

В подтверждение своих слов она крепко обхватила оба его запястья.

– Оставь, – попросил он.

– Футы-нуты! – аоми, казалось, даже ножкой притопнула. – О, какой недотрога! Ну-с, поглядим, что будет, когда пелена с глаз спадёт. Сам помощи попросишь!

Ниохта явно знала, что происходит и где вскоре окажется Андрей. Судя по её злорадному смешку, ничто хорошее его не ждало. Андрей же почему-то решил: он снова попал куда-то наподобие того тоннеля, в котором уже бывал, и если у него самого уже есть об этом представление, то Марго и Сергей Васильевич могут испытать сильнейшее потрясение. Если они, конечно, тоже последовали за ним…

– Смотри-ка, какой заботливый, – удивилась Ниохта. – О других беспокоится!

– Но они-то ничего не знают…

– И не узнают, – простодушно сообщила аоми. – Они сейчас гадают, куда ты у них из-под носа исчез.

– Но обезьяна же открыла вход…

– Ты сам его открыл, – Ниохта вздохнула и сокрушённо поцокала языком. – Удивляешь ты меня, Андрюша. Кажется, уже хоть что-то должен кумекать, а ты самых простых вещей не понимаешь.

Его покоробил не столько её тон, а то, что аоми назвала его Андрюшей, словно подчёркивала их близкие отношения. Ей казалось: если проникла в нутро человека, то стала его частью. Но может ли, допустим, вирус или какой-нибудь микроб претендовать на то же самое? Они способны навредить, сделать жизнь невыносимой, обезобразить тело, изъязвить кости и даже подточить саму душу, но никогда не сольются с ней в одно целое.

Говорят, есть такие особые жучки, которые проникают в муравейник. Они лакомятся трудолюбивыми и рачительными хозяевами, а те вместо того, чтобы их изгнать, как захватчиков, наоборот рады-радёшеньки супостатам. Потому что у жучков на задних лапках растут волоски, содержащие лакомую для муравьёв жидкость: она действует на них как наркотик. Вкусив её, муравьи уже даже не обращают внимания на то, что жучки откладывают свои яйца в их куколки, откуда вскоре появляются прожорливые личинки и, не отставая от родителей, поедают муравьиные яйца. Но блаженство, испытываемое хозяевами, столь велико, что они забывают обо всём на свете, и даже забрасывают тех немногих своих личинок, которые ещё не тронуты жуками, – из этих дистрофиков выходят уроды. Больные и дебильные, они плодят себе подобных, и вскоре муравейник вымирает, а жучки отправляются пленять следующий.

Жучков по-научному зовут ломехуза. Муравьям они кажутся, наверное, посланцами небес, дарующими напиток богов. Прельстившись им, мимрики перестают владеть собой: чужой организм творит, что хочет, и зло принимается за благо. Но разве не то же самое происходит с человеком, когда в него вселяется дух? Пусть при этом он становится шаманом, и сородичи уважают и превозносят его, но обретённый дар – не плата ли за то, что перестал быть самим собой?

– Нашёл с кем меня сравнить – с жучком! – оскорбилась аоми, прочитав мысли Андрея. Он, кстати, и не пытался их скрыть. Наоборот, хотел услышать, что Ниохта скажет в ответ.

– Дух – не презренная ломехуза, – продолжала аоми. – Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что у тебя есть я. Был бы ты обычным поваришкой, дальше собственного носа не видел, вращался бы по привычной орбите дом-работа-дом, иногда по пятницам напивался бы в компании себе подобных, скандалил бы с женой, тянулся из последних сил, чтоб жить не хуже других… А я открыла тебе другую сторону мира, ты можешь стать выше и сильнее всех, понять тайный смысл всего, что есть вокруг.

– Но пока я не понимаю, куда меня несёт, – усмехнулся Андрей. – Сплошная тьма. И тишина. Мухе в чернильнице и то лучше: она хотя бы знает, куда попала и что происходит…

– Вечер занимательной зоологии! – аоми повеселела. – Тема: тайная жизнь муравьёв, ломехуз, а также мух. Причём, не каких-нибудь там навозных, а исключительно эстеток, предпочитающих экзотические нынче чернила. Не очинить ли тебе, милый, гусиное перышко, не обмакнуть ли его в чернила и вывести первое слово какой-нибудь дивной истории? Кстати, совершенно замечательный метод: пока отрываешь стило от бумаги, подносишь его к чернильнице, опускаешь в неё кончик пера и, вытаскивая, непременно постукиваешь им о край чернильницы, чтобы стряхнуть лишнюю капельку, а то клякса получится, – пока всё это проделываешь, на ум приходит следующее слово. Так и выстраиваешь их в порядок: слово за словом, запятая, тире, двоеточие, и тщательно выписанные буквы «ё», мягкий и твёрдый знаки, с нажимом и тонкой линией, где положено, – и выходит строка, за ней – другая. Буква к букве, слово к слову, строка за строкой – глядишь, и роман сочинился: написано о мухах, но читатель непременно отыщет в этом аллегории. Однако жук в муравейнике – лучше: надо же, какая метафора!

– Ага, братья Стругацкие целый роман об этом написали, – весело, в тон аоми, съёрничал Андрей. – Мне оставили муху. Но, боже, прилипнет она к перу – и что выйдет? Клякса!

– Пожалуй, я бы прочитала роман под названием «Клякса», – мечтательно вздохнула аоми. – Сразу столько ассоциаций возникает – от банальной кляксы, испортившей, допустим, какой-то важный документ, – отсюда интрига детективного сюжета, до помарок, которые человек сам делает на своей судьбе. А может, это будет история о том, как художник нечаянно капнул краской на готовое полотно – и эта клякса вдруг сделала картину гениальной. Или ещё лучше: тебе попадают записи какого-нибудь знаменитого кулинара, ты их листаешь, вдруг находишь изумительный рецепт редкого блюда, читаешь, переворачиваешь страницу – на ней должны растолковываться особенности приготовления, соотношения ингредиентов, но там – жирная клякса, будто бы нарочно кем-то поставленная…