Чтение онлайн

Ответ: Время вечернее, лучше после 18.00. Опыт показывает, что шутливый характер подобных обращений особенно ярко проявляется во время семейного ужина, свидания в парке или на катке, у кровати смертельно больного родственника и, наконец, во время любовных игр на супружеском ложе.*

* Прим. Только в случае, если срок совместного проживания не более 1 года.

Я специально привёл здесь выдержки из «Часослова», чтобы вы могли составить о книге более или менее ясное представление.

Когда обсуждение закончилось и новому изданию был вынесен положительный вердикт, я поблагодарил уважаемых писателей за их бесценный вклад в сокровищницу мировой культуры и пожелал им лёгкого пера и доброго здравия!

Реакция на мои слова была неоднозначной, поэтому Иван Фёдоров постарался поскорее избавить меня от неприятной кампании. Пушкин, например, на прощание плюнул в меня из своей трубки, Достоевский тихо, но довольно отчётливо обозвал меня «Идиотом», а сочинитель «срамных од» Барков пообещал, что напишет про меня поэму «Чекист-онанист».

Первопечатник сделал вид, что всё происходящее, а, главное, звучащее, и есть наглядная демонстрация того, о чём мы только что говорили!

Я слышал краем уха, как он, перед тем, как выйти из зала, покрутив пальцем у виска, обратился к коллегам с Шекспировским вопросом:

— На Колыму захотели?

Мы прошли с ним немного и сели на лавочку под пальмой. «Замечательно как всё здесь устроено, — подумал я. — Почти на каждом шагу можно обнаружить такое вот дерево или его имитацию, какая разница!» Просто закрадётся в сердце сомнение, отравит душу какая-нибудь, мать её, неописуемая мерзость, а такое случается даже в системе «всё включено» и нате вам — лавочка и пальма! Чья-то забота, будто кто-то заранее знал, что тебе станет худо и вот побеспокоился, «подстелил соломки». Мелочь, а приятно!

Я достал список.

— Иван Фёдорович, вы значитесь в списке рекомендуемых членов ЧК. Завтра утром вам предстоит явиться на первое заседание. Вы готовы?

— Завтра, это, когда пройдёт ночь? — уточнил издатель.

— Точно, — похвалил я его. — Фраза, которую вы только что произнесли, абсолютно уместна. Скажу вам больше: она выдаёт в вас философский склад ума и мы рады, что не ошиблись в своём выборе!

— Что с «Часословом»? — Видно было, как тяжело даются ему слова, при том, что не было никаких сомнений по поводу своевременности их произнесения. — Закроете, суки?

— Посмотрим… — сказал я неопределённо, как если бы вообще ни сказал ничего. — Со словами всегда столько проблем…

Я ещё раз внимательно посмотрел на первопечатника. Маялся человек, чувствовалась в нём какая-то недоговорённость!

— Даю вам минуту, — сказал я, невольно отодвинувшись от собеседника. На расстоянии борец за чистоту родной речи казался мне Робинзоном, отрезанным от привычной языковой среды обитания бурным океаном ненависти и презрения!

— Минута — это одна шестидесятая часть часа? — робко сверился издатель.

— Точнее не скажешь! — восхитился я.

— Отец Никон… У него в Консилиуме мощное лобби. Всякую попытку книгоиздания он считает бесовщиной. Истинная же причина кроется в том, что я отбираю работу у монахов, привыкших распечатывать рукописи на принтере, а значит лишаю их руководителя непосредственной возможности влиять на литературный процесс.

— Я вас понял!

Пришлось оборвать его на полуслове, потому, что уж от кого, от кого, а от первопечатника то полуслов я никак не ожидал! Наверное, именно к этому и стремился Густав Карлович, чтобы вверенный ему народ произносил не слова: уместные или сказанные не к месту, но от души, слова любви и ненависти, радости и отчаяния, гордости и покаяния, а их половинки! А лучше — четвертинки! В идеале — междометия, сильно смахивающие на лаянье, хрюканье и мычание!

— Давайте!

— Что? — опешил Иван Фёдоров.

— Бумагу вашу давайте или что там у вас! Вам же подпись нужна? Не знаю, поручительство… Гарантии… Давайте, я подпишу.

— Правда?

Он не поверил своим ушам! Быстро полез в карман и вытащил оттуда сложенный пополам, рецептурный бланк, где в верхнем левом углу значился штамп с надписью «Очевидное-Невероятное». Документ был выписан на имя Ивана Фёдоровича Москвитина, 1583 года рождения, коему с целью нейтрализации обессивно-компульсивного состояния предложено систематическое основание Печатного двора. Три раза в день, за полчаса до приёма пищи.

Подпись: Иван! V.

Прочитав это, я даже немного удивился.

— А что, этой подписи недостаточно?

— Сказали, ваша теперь важнее! — сказал первопечатник.

Я, конечно, подписал и он ушёл счастливый, вручив мне на прощанье свежий номер всё той же «АБВГдейки».

— А за Пушкина извините, — крикнул Иван Фёдоров перед тем, как скрыться за дверью. — Конечно, допускает лишнего, сукин сын, но гений! Да и Фёдор Михайлович тоже — не со зла! Поживите в подполе хотя бы день, а ведь он уже месяц, как под кроватью хоронится! Чтобы заполучить его на сегодняшнее заседание, мне пришлось ему кое-что пообещать!

И первопечатник, борясь со смехом, продемонстрировал мне обыкновенную строительную рулетку.

Я не мог подняться со скамьи, понимая, что, не додумав до конца какую-то очень важную для себя мысль, не смогу идти дальше! Во-первых, меня напугал сам факт существования мысли как таковой. События последних дней заставили меня относиться ко всему проще, ведь, исчезнув, моё истинное «Я» лишило меня возможности принимать какие-либо решения относительно не только чужой, но и моей собственной жизни. Но то ли что-то случилось со временем, ход которого я

совершенно перестал контролировать, то ли во мне, вопреки установленному течению заболевания, начали возникать какие-то малоизученные неуправляемые процессы, но только я стал всё больше и больше проникать во внутренние состояния людей, встречавшихся мне на пути! И это было очень странно, ведь всех их я видел в первый раз в жизни, а кого-то, вполне вероятно, не увижу больше никогда! Собственно говоря, всех и не увижу. Ведь все они уже давным-давно существуют в иной реальности, а я всё никак не могу с этим согласиться! Да-да, всё дело именно в этом — Я НЕ МОГУ СМРИТЬСЯ, ЧТО ИХ НЕТ РЯДОМ!

— Как это нет? — услышал я голос, который желал услышать менее всего. — Вы сегодня утром принимали таблетки?

Густав Карлович стоял напротив, скрестив руки на груди. Мне потребовалось несколько минут, прежде, чем я пришёл в себя! Его появление здесь казалось мне настолько неестественным, что я сначала подумал, будто передо мною привидение!

— Сгинь, нечистая!

На всякий случай я даже перекрестился, хотя в другое время не сделал бы этого и под пыткой.

— Разве Алла Константиновна не приносила вам завтрак?