Чтение онлайн

– В те дни я часто приезжал в приют, – вспоминал Эдер. – Епископ хотел знать, что там происходит. По его просьбе я попытался проследить путь детей, увезенных из приюта. Один католический священник помог мне. Он сказал, что дети находятся в бывшей больнице для туберкулезников. Их либо убивают смертельными инъекциями, либо используют для медицинских экспериментов.

Вместе с мужественным священником мы проникли в больницу, куда отвезли наших детей. Трое мальчишек еще были живы. Священник потребовал, чтобы ему разрешили их увидеть. Он носил партийный значок, и старшая сестра не посмела ему отказать.

Нам пришлось ждать три часа. Столько времени понадобилось санитарам, чтобы привести детей в порядок. Нас провели в только что вымытую комнату, дети лежали на чистых простынях. Священник потребовал, чтобы старшая сестра вышла из палаты, и тогда мальчики показали, что с ними сделали. Их худенькие тела были в красных, синих и желтых кровоподтеках. Им делали какие-то болезненные уколы. Им пересаживали кусочки кожи, в том числе от животных.

Когда мы уходили, мы понимали, что детей не оставят в живых. Священник дал им последнее причастие. Они умерли еще до того, как я успел добраться до епископа.

Выслушав меня, епископ спросил: «Что я могу сделать?» Я не знал. Мы не могли противостоять нацистам. Что такое совесть, они не знали, а законы приспособили к своей идеологии. Нацисты могли подчиниться только силе, но сила была в их руках.

Епископ был смелым человеком. Монархист и консерватор по убеждениям, он первоначально приветствовал усиление Германии под руководством Гитлера, но уже очень скоро отказался одобрить политику нацистов.

Епископ написал воскресную проповедь, которую произнес в переполненной церкви. Но лишь немногие из тех, кто слушал епископа, были готовы согласиться с ним: его склад мыслей противоречил настроениям в немецком обществе.

«Если когда-нибудь будет признано, что люди имеют право убивать «непроизводительных» людей, пусть даже для начала речь идет о душевнобольных, тогда будет разрешено убийство всех «ненужных», будь то неизлечимо больной, инвалид труда или войны. Затем станет позволительным убийство всех нас, когда мы станем старыми, ослабеем и тоже превратимся в «ненужных», – говорил епископ, и голос его разносился над паствой. – Горе людям, горе нашему народу, если святая заповедь Божья «Не убий!», которую Господь, Творец наш, провозгласил на горе Сион и с самого начала записал в души людей, постоянно преступается, к тому же совершенно безнаказанно для тех, кто вершит сие зло».

Текст воскресной проповеди, размноженный на гектографе, разошелся в тысячах экземпляров. Британские самолеты сбрасывали ее над Германией в виде листовок. Имперский министр пропаганды и руководитель столичной партийной организации доктор Йозеф Геббельс назвал проповедь «бесстыдной и провокационной речью, ударом в спину».

Епископа не тронули, чтобы не портить отношения с Ватиканом и призывниками-католиками. С епископом решили посчитаться после войны, когда Германия одержит победу…

Проповедь возымела некоторое действие. Партийные власти отступились. Приют на какое-то время оставили в покое, и я подумал, что худшее позади. В этот момент мы с женой окончательно решили уехать в Швейцарию, потому что началась война с Россией, меня могли призвать, а я не хотел воевать на стороне нацистов. Заграничные паспорта с помощью епископа мы получили достаточно легко и, таким образом, сумели спастись.

– А что же произошло с приютом после того, как вы уехали? – спросила Черил.

– В сорок третьем я получил письмо от того самого священника, с которым мы навещали умирающих детей в больнице. Директору приюта местные власти сообщили, что район Кельна подвергается бомбардировкам союзников и детей нужно эвакуировать в безопасное место. Причина казалась вполне правдоподобной. Директор и врачи ничего не заподозрили, хотя в письме была фраза, которая должна была их насторожить: «Необходимо оповестить родственников о перемещении больных, но это следует сделать после эвакуации». В приюте должны были понять скрытый смысл этого предупреждения. И вот вновь появились эти длинные серые автобусы с зашторенными окнами. Забрали всех детей, и всех убили. Приют обезлюдел, а в сорок пятом сгорел. За несколько месяцев до конца войны немецкие епископы распорядились прочесть в церквах послание волхвов о десяти заповедях. В этом послании осуждалось убийство «невинных и беззащитных, слабоумных и душевнобольных, неизлечимо больных и смертельно раненых, людей с наследственными заболеваниями и нежизнеспособных новорожденных, безвинных заложников, безоружных военнопленных и уголовных преступников, людей иной расы и происхождения». Само по себе это было прекрасное послание, но оно уже никого не спасло. Слишком поздно…

Эдер замолчал. Он залпом выпил стакан воды и откинулся в кресле.

Черил молчала, потрясенная его рассказом.

– Я много читала о Третьем рейхе, – сказала она. – Я слышала и об эвтаназии, но ничего конкретного. Я не могу понять, как же немецкие врачи перестали лечить людей и стали их убивать.

Эдер устал и потому говорил теперь медленно:

– Врачи, которые занялись программой эвтаназии, были очень молоды, честолюбивы и озабочены исключительно карьерой. Они жаждали участия в крупных проектах, разработанных партийным аппаратом, и воспринимали такого рода поручения как возможность выдвинуться, как честь, им оказанную… Эти врачи охотно откликнулись на лозунг нацистов о здоровой нации и решили, что душевнобольных и инвалидов в обществе быть не должно.

В марте сорок пятого Гитлер одобрил меры, которые предполагалось предпринять после победы: провести всегерманское рентгеновское обследование, и больных, страдающих заболеваниями сердца и легких, отсортировать и стерилизовать.

– В марте сорок пятого Гитлер, видимо, уже находился в состоянии параноидального бреда, – произнес Мариссель.

Эдер провел рукой по лицу, прикрыл глаза. Ему были неприятны слова Марисселя.

– Поймите, дорогой Мариссель, вы совершаете величайшую ошибку, когда называете бредом нацистские идеи. Гитлер предложил людям программу, которую они поддержали. А многие поддерживают и сейчас. Даже в либеральных общественных системах, таких, как Швеция или Соединенные Штаты, еще в сороковых-пятидесятых годах люди подвергались насильственной стерилизации. Так наказывали алкоголиков, проституток, бродяг. Их жизнь тоже признавалась ненужной обществу, а потомство опасным. И эта идея очищения общества от вредных элементов медико-биологическими средствами не умирает. Теперь сторонники таких мер предлагают избавиться от больных СПИДом.

Мариссель хотел продолжить разговор, но, увидев, в каком состоянии находится Эдер, уговорил его идти спать. Мариссель и Черил остались одни. Черил посмотрела на Марисселя:

– Наверное, я понимаю, зачем ты повез меня сюда.

Мариссель посмотрел ей прямо в глаза.

– Нет, ты не понимаешь, – проговорил он ровным голосом.

– Ты просто плохо знаешь историю своей семьи. Один из твоих близких родственников погиб вместе с другими обитателями приюта Ахенхоф.

Черил с изумлением посмотрела на него:

– Это невозможно, все мои родные бежали из Германии вскоре после прихода нацистов к власти.

Мариссель покачал головой:

– Все, кроме твоей сестры.

– Но у меня не было сестры! – удивилась Черил.

– У тебя была сестра, – произнес Мариссель. – Просто твои родители никогда тебе о ней не рассказывали. Они сами хотели забыть обо всем и уж тем более не желали отравлять жизнь тебе.

Черил была потрясена:

– Моя сестра? У меня была сестра?

– Точнее сказать, сводная сестра, – сказал Мариссель. – Твой отец рано женился, когда жил в Германии. Девочка родилась слепой и с некоторыми другими отклонениями. Ее отдали в приют Ахенхоф. Здесь она и погибла. Ее звали Рита. Твой отец был женат на немке. Нацисты заставили ее развестись с твоим отцом. Он бежал из Германии и уже в Америке познакомился с твоей матерью, которая тоже была родом из Германии.

Ошеломленная Черил спросила:

– Откуда ты это знаешь?

– Люсиль попросила меня помочь ей найти родственников тех, кто погиб в приюте. Это ведь история приюта подействовала на нее так сильно, что она решила приехать в Израиль. Она составила списки всех погибших в приюте. Люсиль хотела найти в Израиле их родных. Но не все живут в Израиле. Я стал искать других, – так мелькнула прежняя фамилия твоего отца. Он сменил фамилию, когда переехал в Соединенные Штаты.

– Почему же Люсиль сама мне ничего не сказала?