Чтение онлайн

– Сделка вашей бабушки закрыта, проданные детки.

Когда-то давно в детстве Холли мечтала, что прекрасные фейри заберут её в свой чудесный мир и сделают её равной себе, обучат танцам и чарам. Сейчас же она радовалась, что уносит ноги из их волшебного мира – целой и почти здоровой.

За очередным арочным проёмом каменные стены сменились деревянными панелями, а колдовские огни – стеклянными бра. В желтоватом свете ламп Холли не сразу узнала гостиную, где всего несколько часов назад наряжали Мари Луид.

Кажется, выбрались.

От напряжения гудели мышцы, тупая боль пульсировала в затылке. Здесь, на пороге обыденного мира, Холли стало особенно страшно. Она не верила, что всё так легко закончится.

Вот просто обязан быть какой-то подвох.

Она вслушивалась сильнее, присматривалась внимательнее, но всё было тихо и обычно.

Слишком тихо и обычно.

В прихожей, у самой двери, Фред остановился.

Холли тут же вскинулась:

– Что-то не так?

Фред аккуратно обнял её, каменные руки сомкнулись за спиной, не касаясь одежды.

– Спасибо, мелкая, что забрала меня. Спасибо, что не оставила коротать вечность в таком виде. Я хочу лишь одного, чтобы ты помнила, всегда помнила: я люблю тебя. Люблю тебя и никогда не держал на тебя зла. Как мне жаль, что я не сказал тебе этого раньше.

Холли встревоженно подалась к нему, привстала на цыпочки. От страшного осознания голос охрип:

– Фред?

Он растянул каменные губы в улыбке, но глаза остались печальными.

– Ты и так сделала для меня больше, чем это возможно. Вырвать у фейри их добычу – это, пожалуй, сложнее, чем… – Он замялся, пытаясь подобрать подходящее сравнение.

– Чем у заказчика выбить увеличение бюджета на проект? – через силу пошутила Холли, часто смаргивая слёзы.

Когда ничего уже не исправить, лучше шутить, чем рыдать.

– Именно так, – улыбнулся Фред.

Каменные губы легко коснулись её лба, и Фред распахнул перед ней дверь. За ней переливался огнями и гирляндами родной город.

Она обняла его, до боли вжимаясь в каменное тело. Слов не было, но она выдавила через силу:

– Не оставляй меня! Мне так тебя не хватало.

Каменные руки невесомо коснулись её волос.

– Помни, что я люблю тебя. И не вини себя ни в чём.

Она вышла первой, на негнущихся ногах спустилась по ступенькам, полной грудью втянула холодный и влажный запах улицы с резким привкусом бензина. Обернулась, чтобы взглянуть на брата.

В дверях застыл камень. Самый простой серый валун, отдалённо похожий на менгир – такой же гладкий и высокий. Ничего в нём не напоминало Фреда.

Холли зажала рот рукой, но плач всё равно прорвался – сдавленным стоном, безмолвным криком.

Второй раз смириться с потерей было ещё тяжелее.

Она брела по улицам, не различая огни сквозь пелену слёз, и вместе со слезами медленно уходила застарелая боль, гноящаяся вина. Что-то холодное и влажное коснулось расцарапанной шеи, и Холли машинально схватилась за серёжки, и подвески не оцарапали ей пальцы. Они таяли – тонкие льдинки исходили мутными каплями, как слезами, и вместе с ними таял ещё один незримый осколок – в сердце.

И когда Холли вернулась в пустой и тихий дом, они растаяли окончательно.

Каждый октябрь начинается одинаково – он привозит сюда новую девицу. «Я подарю тебе осеннюю сказку», – говорит он. Одетый в золото перелесок, подступающий едва ли не к стенам викторианского особняка, сонное озеро, маленький сад вокруг ажурной кованой беседки – какая же романтическая дурочка откажется? Беспечными мотыльками они слетаются на огоньки свечей в тыквах, совершенно одинаковые, какими бы уникальными сами себе ни казались.

Мне остаётся только следить издали и подогревать в груди гнев – очень аккуратно, чтобы не закипел раньше времени.

Одно меня утешает: закончится всё тоже одинаково.

В ночь Хеллоуина.

– Ваш особняк настоящее произведение искусства! – Она улыбается, и сквозь толстые линзы очков глаза её кажутся шариками из стекла. – Даже удивительно, профессор, что я раньше ничего о нём не слышала. Мне казалось, я собрала упоминания обо всех шедеврах викторианского стиля.

Он сдержанно улыбается, позволяя ей любоваться домом (моим домом!). Он спокоен – но я-то знаю, что он только кажется таким: пальцы монотонно перебирают бахрому синего шарфа, и в скупом осеннем свете то и дело тускло блестит обсидиан в перстне на безымянном пальце.

Злое удовлетворение разгорается каждый раз, как я вижу свой подарок на твоей руке. Милый, вспоминаешь ли ты обо мне каждый раз, как пытаешься поправить перстень, глубоко впившийся в кожу?

– Неудивительно, Грета. Первый владелец никогда не любил излишнего внимания, и потому приложил немало усилий, чтобы о его доме знало как можно меньше людей.

Она оглядывается, смешно вздёргивает белёсые бровки:

– Даже в Марфилде? Кажется, до города не так уж и далеко.

– Пешком не доберётесь. Тем более, – он прячет руки в карманы, – по ближайшей окраине в сороковых годах прошёлся пожар. Отстраивать её не стали. Кстати, возможно, вас заинтересуют руины церкви – они, должен сказать, довольно неплохо сохранились.

– Год постройки не припомните? – деловито уточняет Грета и тут же лезет в сумку за записной книжкой. – Вряд ли я встречу здесь викторианскую готику – всё-таки Марфилд слишком мал, но взглянуть всё равно интересно. А вы там были?

– Помилуйте, Грета, – он тихо посмеивается, – разве есть у меня время гулять по развалинам? Чудо, что в университете идут мне навстречу – да ещё и посреди семестра.

Врёт. Потирает подбородок, щурится, пряча взгляд за густыми золотистыми ресницами. Как я любила раньше этот его жест, как трепетало сердце, когда он смотрел на меня с таким прищуром… Интересно, помогло бы мне, если б я знала, что так его тело разоблачает ложь?

Она быстро черкает в записной книжке на весу, вскидывает голову, снова разглядывая дом, и добавляет ещё пару записей. Я могла бы заглянуть ей через плечо – но зачем? Она всего лишь очередная девица в череде миловидных лиц, ни к чему мне узнавать её, ни к чему привязываться и жалеть.