Чтение онлайн

Навстречу ему попался Андреев.

–  Ну, как дела, разведчик? Давненько что-то я не видел тебя у нас в штабе.

–  Какие наши дела, сами знаете, товарищ майор. Что бы ни стряслось, рикошетом в нас: разведчики проглядели…

–  Понятно. Ведь вы глаза и уши… С вас покрепче спрашивать надо.
– Харин зевнул.
– А Жигуленко у вас в гостях бывает?

–  Частенько наведывается… Да только не к нам, а в санитарную роту.

Майор понимающе кивнул головой и простился. «Неужели Жигуленко живет с ней?
– подумал он с беспокойством…- И как это он ее ловко охмурил. Нет, надо мне действовать напористей, а его надо в хомут семейный возвращать. Скажу при случае Русачеву, он его быстро одуматься заставит».

Глава седьмая

1

Солнце только что село. Медленно догорающее пламя вечернего заката прорезывают, точно пишут невидимыми буквами, быстрые, юркие стрижи. Гладкая, голубоватая, слегка розовая от заката поверхность Днепра рябится, как серебристая рыбья чешуя. В густых шуршащих камышах, пахнущих тиной и рыбьей сыростью, по-домашнему знакомо крякает дикая утка. Днепр заметно обмелел, обнажив полосы прибрежного золотистого песка, похожие на остроносые гоночные скифы. Западный глинистый и крутой берег Днепра порос цепким густым кустарником. Восточный берег более пологий, тоже порос кустарником и местами заболочен.

Бойцы взвода Правдюка почти весь день расчищали сектор обзора для наблюдательного пункта командира полка почти у самого обрыва. Из батальона пришел Подопрыгора и принес радостные вести; в полк прибывает много артиллерии, и ожидается новое пополнение; сегодня вечером саперы начнут минировать противоположный берег и места у переправы.

Бойцы лежали, курили, слушая недавно назначенного замполитрука роты Подопрыгору, глядели на широкое могучее течение Днепра и вспоминали каждый о своем. Изредка легкий порыв ветра доносил до них глухие артиллерийские раскаты.

–  Вот бы так сив у лодку и поплыв униз по Днипру до сэбе на ридну Вкраину, - с грустью в темных глазах под широкими бровями сказал могучий как дуб, великан Новохатько.
– Як бы не война, там вже уборка к концу пидходила б. Врожай цей год богатый, давненько такого не було.

–  Да, хлибец уродився гарный, та худо, шо ворог его топчет, - поддержал новый боец Чивилюк.

–  А палыть его самым хиба ж не жалко? Стилько трудов в землю уложено!
– сокрушался Новохатько.

–  Давайте, хлопцы, заспиваем яку-нибудь нашенску. Бо сумно шось на души от цих помынок, - предложил боец Чмыхало.

–  Про Днепро, - сказал Подопрыгора, - ту саму, що Тарас Григорьевич Шевченко сложил…

–  С песней дружить и в бою не тужить, - вставил Еж.

Бойцы взвода Правдюка окружили Подопрыгору плотным кольцом. Он долго глядел на родной Днепр, будто настраивал сердце на знакомый мотив. И вдруг из его могучей, широкой груди вырвались высокие сильные звуки:

Реве тай стогне Днипр широкий,

Сердитый витер завыва…

Десяток крепких и звонких голосов бойцов-украинцев подхватили:

До долу вербы гне высоки,

Горами хвылю пидийма.

Эхо бросилось в гущу леса, распугало сторожкую тишину, И лес зашумел, заволновался, будто тоже хотел вплести свой шелестящий голос в песню.

Подопрыгора выждал, пока замолкнут последние слова припева, и еще уверенней и звонче словно выплеснул на широкий простор песню с берущей за сердце печалью по родной стороне:

Ще блидный мисяц на ту пору

Из хмары де-де выглядав…

Лица поющих бойцов были сосредоточенно задумчивы, хотя многие и не знали слов песни, но старались вложить в ее мотив всю силу выношенных в тяжелых боях дум и перенесенных страданий.

Неначе човен в синим мори

То виринав, то потопав.

Как разряды грозы освежают воздух от пыли и духоты, так хорошая песня очищает душу, будит в человеке лучшие его чувства, воспоминания.

Сержант Правдюк, возвращаясь во взвод от Миронова, услыхал знакомую с детства песню. Даже саперы, будто дятлы, звонко стучавшие топорами, прекратив работу, слушали.

У Правдюка радостно затрепетало сердце. Всплыло в памяти родное село. Беленькие, с маленькими квадратными окнами украинские мазанки с нахлобученными на них, будто папахи, соломенными крышами, цветущие вишневые сады с горьковато-миндальным запахом, вот такой же, как сейчас, огненный закат. И ему показалось, что в густом прибое мощных голосов поющих бойцов затерялся голос его жены, Наталки.

Подходя к реке, где расположился его взвод, Правдюк узнал в запевале голос Подопрыгоры.

Ще трети пивни не спивали,

Нихто нигде не гомонив…

И не успел Подопрыгора допеть последних слов песни, как она вдруг оборвалась - так падает подстреленный над степью орел.

–  Немедленно прекратить песни!
– послышался резкий голос Харина.
– Нашли время. Позиции не оборудованы, а вы бездельничаете. Вы бы еще танцы устроили…

Бойцы, исподлобья глядя на майора, нехотя поднялись и, разобрав лопаты, кирки, мотыги, разбрелись по окопам.

–  Тут с минуты на минуту немцы могут нагрянуть, а они песни поют!
– кричал Харин, возмущенно разводя руками.

И, словно в подтверждение, с запада донесся угрожающий грохот вражеской артиллерии. Он напоминал громовые раскаты.

–  Нам, может, после этой песни дышать легче, - сетовал Барабуля, выбрасывая землю.

–  Командир называется, а не знает, зачем песни, - бурчал Еж, косясь в сторону Харина, который выговаривал Миронову:

–  Это не боевое подразделение, лейтенант, а какой-то ансамбль. Никакой дисциплины. Наведите порядок, иначе я вас взгрею.

Вечером расстроенный Полагута пришел в блиндаж к Миронову и попросил разрешения отпустить его до утра завтрашнего дня домой. Он уверял лейтенанта, что ему тут знакома каждая тропка и что на рассвете он обязательно возвратится в роту.

Миронов посмотрел по карте: Долгий Мох находился в пятнадцати километрах. Прикинув, что двенадцати часов Полагуте хватит, чтобы побывать дома и вернуться обратно, он отпустил его.

2

В блиндаж, где сидел новый политрук роты Миронова - Хромаков, кубарем скатилась Наташа, запыхавшаяся, раскрасневшаяся (он обязал, ее докладывать о каждом раненом и сам дважды в сутки посещал ротный санпост).

–  Чуть-чуть было не попала под разрыв, - проговорила она. И тут же спокойно достала маленькое зеркальце и как ни в чем не бывало посмотрела в него.

«Бесстрашная», - подумал Хромаков, с каждой встречей проникаясь к ней каким-то особенным уважением. Он туг же подумал о том, что женщина нигде и ни при каких, казалось бы, невыносимых условиях не забывает о том, что она - женщина. В окопе на передовой, в блиндаже или землянке - везде она не расстается с крохотным осколком зеркала и может в самое занятое время и даже в отчаянные минуты взглянуть на себя, поправить волосы, убрать с лица грязь и полюбоваться собой.