Чтение онлайн

— Нашёл, у кого спросить, — сказал Ольховик. — На мели я. Сам Литвинову должен.

— А не в курсе, у кого есть?

— Без понятия.

— Нужно шарых [77] потрясти, реальных пацанов, — произнёс Павлушкин и засосал в трясину ещё восемь курсантов, ответивших, естественно, вежливым отказом. — Да вы чё, пацаны?! — вознегодовал Павлушкин, потешаясь в душе. — Не для себя — для сержанта Лысова! Мы бы с Герцем отдали, как смогли, сразу бы отбились!

— Дашь, а потом жди, — тихо заметил курсант Бушман, в движениях которого была несуетливая энергичность, а в улыбке — смесь почтительной робости и приятного лукавства.

— Значит, ты при бабках, как всегда, — заминировал Бушмана Павлушкин.

— Я вообще говорю, — попятился Бушман.

— Еврей! — соединил Павлушкин синий и красный проводки, и его глаза зло прищурились. — Морда жидовская! Иного от тебя и не ждал. Вечно на пацанах наживаешься. И все к тебе с поклоном. А кто ты без кассы-то? Ноль. Главно, над бабками-то не трясёшься, они тебя даже идут, как фирменный костюм. Всё время удивляюсь, как это у тебя всё красиво, вежливо так, уважительно. Ты от самого процесса тащишься что ли? Ничего с тобой понять не могу. Барыга, а как будто спасатель. Советами снабдить не забудешь, когда в долг под триста процентов даёшь. И советы-то полезные, видно, что добра желаешь. Ты обкради меня по-человечески хоть раз! Как честный вор — обкради! Я тебя умоляю, Бушман! Чтоб ты у меня в башке уложился! Чтоб я тебя сволочью — я не знаю — назвал! Для тебя в этом ничего обидного не будет. Для других — да, а с тобой — вроде похвалы. Какой-то весь не такой. Я вот тоже продуманный — не отрицаю. Кручусь, но не так же, как ты. — Павлушкин устало махнул рукой. — А-а, ладно. Живи, как знаешь.

Сержант Лысов попал в незавидное положение. Его мальчишеское лицо с глазами ветерана трёх войн посерело от злости. Лысова бесило, что Павлушкин всё выставил так, что его (Лысова) не уважают, да ещё изловчился равномерно распределить его (Лысова) ярость на треть батареи. Обида и гнев не давали сержанту собраться и остановить глумление над собой. Лысов только и успевал, что скользить взглядом по курсантам, к которым обращался Павлушкин. Банки деликатно отказывали заёмщику. Вошедший в раж Павлушкин поднимался до угроз, опускался до упрашивания, пока люди от Москвы до Камчатки (не для красного словца, читатель, просто такая география служивших), наконец, не поняли, что идёт замаскированное и победоносное, как велико-отечественная «Катюша», издевательство над представителем младшего командного состава. То тут, то там стали проклёвываться улыбки, которые Павлушкин незамедлительно выпалывал незаметными демонстрациями кулака, чтобы всеобщее удовольствие продлилось как можно дольше.

К семи курсантам, принадлежавшим сержанту Лысову, Павлушкин предусмотрительно не обращался. Наперёд знал плут, что, несмотря на его плохую кредитную историю, они легко дадут ему взаймы и даже о процентах не заикнутся. По двум причинам. Во-первых, в случае отказа лысовцы выкажут неуважение к своему командиру отделения. Во-вторых, сигареты им всё равно придётся покупать и выгоднее им это сделать через выдачу ссуды, которая рано или поздно (в случае Павлушкина лучше поздно, чем никогда) будет возвращена. Пройдоха даже опасался, как бы лысовские банки сами на него не вышли.

— Отставить, все, — собравшись с духом, произнёс Лысов. — Балаган устроили.

— Да есть у них касса, точно Вам говорю, — ничего не хотел слышать распалившийся Павлушкин; наглец уже видел в истории с сигаретами собственный интерес и решил воспользоваться моментом для закрытия личных вопросов. — Сильвестров! — произнёс он фамилию очередного курсанта, как слово «эврика!» — Не прячься, не прячься за Гуню. Ты не забыл, что ты мне кассу должен? Короче, купишь на неё сигареты товарищу сержанту, и мы квиты.

— У меня сейчас нет, — с недовольством сказал Сильвестров, и в его голосе читалось, что не доволен он не тем, что у него требуют деньги, а тем, что на данный момент их нет.

— Я б тебе занял, — ощерился Павлушкин, — но у меня как бы тоже нет. Да и как-то не в тему занимать тебе во второй раз. Ты и первый-то должок ещё не вернул. Ну, не знаю. У Гуни, что ли, займи, он твой товарищ.

— Гуню не тронь! — резко произнёс Сильвестров. — Тамбовский волк мне товарищ, сам разберусь.

— Ты себя с волком позорным не сравнивай, — сказал Павлушкин, как отрезал. — Товарищ — это тебе не тряпка, чтоб его со зверем в одной норе селить. Зря я к тебе обратился. Ты же рад долг вернуть, — да? Хочешь, а не можешь. Просто крутиться не умеешь. Натура у тебя не та. А не фиг тогда занимать, — понял?! А за товарища ответишь. Товарищ — главное слово на земле, чтобы ты знал. Друг, он что? Он просто друг и всё. Он один или два их. Другу надо жилетку подставлять, когда ему хреново. Радоваться, если ему весело. По обязанности всё, никакой свободы. А товарищу я всегда рад помочь. Добровольно, потому что он мне ничего не должен, я ему тоже. Так у казаков в Запорожье было. В «Тарасе Бульбе». Которого Пушкин написал. Может, и не Пушкин — не помню. Вообще-то Пушкин у нас всё написал, мог и «Бульбу». Делов-то.

— И всё-таки — Гоголь, — улыбнувшись, поправил Герц.

— Ну и слава Богу, — серьёзно сказал Павлушкин. — А то бы Пушкину пришлось, а на него итак вон сколько навалилось. Так, о чём я?.. О товарищах. Кстати, Вы заметили, товарищ сержант, как я к теме ОГП подвязался? Первый вопрос: «1380 год. Куликовская битва и её значение». Второй вопрос: «Боевое товарищество».

— Заметил, — процедил Лысов с явным недовольством, чтобы Павлушкин понял, что ничто не забыто.

— Я своими словами, — можно? — спросил Павлушкин весело и непринуждённо, выразив своим тоном полное равнодушие к грядущей сержантской мести.

— Пидор, можно Машку за ляжку, быка — за рога, а в армии — разрешите.

— От пидора слышу! — заорал Павлушкин про себя, а вслух: «Разрешите?»

— Разрешаю, обезьяна.

— Я, в общем-то, в товарищах не силён, — начал Павлушкин спич, который станет самым длинным в его жизни. — Но так думаю, что товарищи по теории бывают трёх сортов: сухопутные, военно-морские и военно-воздушные. В общем, по родам войск. Потом, скорей всего, идут виды. Товарищи артиллеристы, пехотинцы, морские пехотинцы, десантура и так далее. Потом подвиды, как у животных: товарищи сержанты, лейтенанты, капитаны, полковники и так далее. Потом подвиды в подвидах: хороший товарищ, плохой, жадный, весёлый, низкорослый, очкомой и так далее. По теории всё.

А на практике… на практике за товарища можно умереть. Легко! Друга могут в другую бригаду перевести, и он тебе во время боя может под руку не подвернуться. В общем, одни сложности. А товарищ, он всегда при тебе. Переведут одного — придёт другой. Кроме того, друг всегда ждёт, что ты его спасёшь. Блажит: «Брось меня, брось!» Для красоты орёт. Знает ведь, что не бросят, а поторговаться всё равно надо. Брось, брат! — Не брошу, брат! Брось, брат! — Не брошу, брат! Брось, брат! — Не брошу, брат! Как минимум, три раза перетрут, чтобы убедиться, что они друзья, а не хрен собачий. Тебя, когда раненого несут, ты молчи, силы береги. Тебя дома мать ждёт, хозяйство, а ты орёшь.

А вот ещё фишка. Бывает, что друга и нельзя спасать. Вот Герц, например, наводчик, а мне ноги оторвало. Что же — он должен меня эвакуировать? А гаубица, простите, как? Кто наводить будет? Мог бы Фаня, конечно, но его убило. Фань, без обид, ничего личного. Мне, извини, тоже ноги оторвало. Лежу, култышками бултыхаю. А ты пусть и мёртвый, но с ногами. Всё по справедливости. Фань, я тебя не потому ликвидировал, что ты как-то свои сапоги ночью на мои поменял, а потому, что ты — классный наводчик. Лучше Герца в два раза. Герц, без обид. Согласись, что Фаня лучше тебя наводит. В общем, нет Фани. Теперь Герца некому подменить, и он просто обязан выполнять задачу, а не меня в санбат волочь. И не эстетично выполнять, чтобы мы со стороны высокохудожественно смотрелись, а так, как Фаня. Я не для того себя покалечил и Фаню угробил, чтобы ты, Герц, на боевом пятачке выделывался. Помнишь, как ты на стрельбах выделывался? Две минуты потеряли!

Я тебе картину-то подпорчу, заранее предупреждаю. Буду визжать от боли, как баба, костерить Родину, которая мне на хрен не сдалась, и умолять меня вынести. А противник — чёрт с ним, пусть занимает позиции. Думаешь, не сделаю? Слово пацана, что так и будет. Даст Бог, и напрягаться-то не придётся. Посуди сам. У меня не палец порезан, я себе ноги по самые яйца отчекрыжил. Извини, но пах мне не задело. Но ты сильно-то не радуйся. Это единственное, что во мне осталось от мужика. В остальном — хуже бабы.