Чтение онлайн

Несмотря на своё неприятия секса, Герц не был женоненавистником. Он любил женщин, боготворил в них те яркие и едва уловимые черты, совокупность которых называется женственностью. Герц вообще считал, что по-настоящему красивой может быть только женщина. Он всегда говорил: «Я могу оторваться от всего: от красивого пейзажа, от интересной книги, от всего, но от некоторых девушек я не могу, не умею и не хочу учиться отводить взгляд, потому что наперёд уверен, что наших девчонок ничто заменить не может».

Как он любил романтические фильмы, где мужчины галантно ухаживали за женщинами! Как боготворил поцелуи влюблённых пар!

А от постельных сцен его трясло. Как?! Как можно, негодовал он, тыкать в женщину этим уродливым фасольным стручком, с помощью которого испражняются!? Эти глупые, пошлые и однообразные движения! Туда-сюда, туда-сюда! О, Господи! Как Она позволяет?! Как Ей может нравиться это?! Она! Она, которой можно любоваться только на расстоянии! Которая даже работать не должна! Но работает! И хочет работать! Как Она смеет хотеть работать! И даже в политику идёт, в эту мерзкую область, в которой место только нам! Нам!

В армии Герц не забыл о своих убеждениях, но до подходящих случаев не распространялся о них. Он вообще о многом помалкивал и вёл скрытную борьбу, как Штирлиц в гестапо. Он ел, как все. Спал, как все. Ходил строем, как все. Как и все, соблюдал армейские законы, позволяя себе вносить поправки к ним или изменять их только в случае гарантированного успеха или неполного провала. Были у него и свои странности, как у всех. Разговаривал он почти, как все, — на уличном языке с небольшим интеллигентским акцентом. Словом, Герц был или своим среди чужих, или чужим среди своих, или ещё кем-нибудь. Сразу и не разобраться, читатель.

В главную задачу Герца — он сам так решил — не входила вербовка агентов. Такая игра представлялась ему мелкой. Сбор информации с её последующей передачей в «Центр» — вот для чего, как ему казалось, он был призван в армию.

Вот только Женю Витейкину совсем не интересовало, с какой целью Герц пошёл в солдаты. Девушка была вне себя от нанесённого ей оскорбления. Разочарованная, она ничего не стала объяснять обидчику. Женя в подробностях помнила, как полтора года назад, наверное, вот такой же подонок в военной форме воспринял её материнскую улыбку и желание угодить как приглашение в постель и стал её лапать.

— Все вы, мужики, сволочи, — стандартно подумала Витейкина и крикнула через голову обидчика: «Руся! Ахминеев!.. Тебе, тебе, да!.. Это твой курсант?!»

— Этот что ли? — подойдя к раздаче и ткнув пальцем в Герца, спросил Ахминеев.

— Он самый.

— Ну, мой. Чё дальше?

— Руся, он «красный».

Кровь прилила к лицу Александра…

— Вижу, что не зелёный, — посмотрев на Герца, сказал Ахминеев. — Ну, пылает децл, — с кем не бывает? — Он усмехнулся. —Запал, наверно, на тебя.

— Руся, я не о том. — Слёзы покатились из глаз Витейкиной, она стала всхлипывать. — Он, он, он стукануть на меня хочет… Ком-ком-комбригу. Хо-хо-хочет сдать. Ме-ме-меня.

— Быть такого не может! — Ахминеев метнул штормовой взгляд на Герца и стал успокаивать девушку: «Женя, успокойся. Не плачь — всё. Разберёмся. Ну, всё, всё — успокойся. Не стоит. Говорю — разберёмся. Вообще-то у нас нет «красных» в батарее. Тем более — Герц».

Витейкина протянула листик с жалобой Ахминееву. Сержант пробежался глазами по бумажке, передал её Герцу, посмотрел по сторонам и шепнул кляузнику:

— Ешь.

— Есть?

— Есть.

— Есть!

Не успела Витейкина опомниться, как Герц запихал жалобу в рот и непринуждённо, весело, с аппетитом стал жевать её, как будто бумага всю жизнь входила в его рацион. Безусловно, поедание листика при всех било по самолюбию Александра. Павлушкин очень удивился тому, что его гордый друг, так озабоченный сохранением собственного достоинства, умудрился как-то догадаться, что если уж бумага попала в рот, то есть её надо непринуждённо, весело, с аппетитом, в общем, с юмором по отношению к собственной персоне, — так не уронишь себя в глазах других. И действительно солдаты, стоявшие рядом с Герцем, начали улыбаться, но не издевательски, а с пониманием; мол, пострадай, дружище, раз уж так вышло. Александр чувствовал жгучий стыд перед девушкой. Естественно, он не собирался её сдавать, но как-то уж так нечаянно получилось, что собирался. За это, — думал он, — я должен ещё и не так заплатить.

— Ну вот — я же говорил, у нас ни одного «красного» в батарее, — с гордостью констатировал Ахминеев, когда донос был съеден.

— Спасибо Сталину, — шутливо подмигнул девушке Герц.

— Тьфу, на вас, — растерянно улыбнувшись, сказала Женя. — Дураки.

Артиллеристы расселись за столы и стали ждать вежливого приказа к началу трапезы. От близости еды завелись даже те курсантские животы, которые до этого были в заглохшем состоянии. Глаза «духов» разбегались от обилия яств. Тут и хлеб. Тут и масло. Тут и бигус. Тут и чай. А в центре столов эксклюзив: соль в солонках и перец в перечницах под цвет икры — хошь красный, хошь чёрный. Словом, большой ассортимент блюд. Вероятно, поэтому всего помаленьку, чтобы солдаты всё попробовали, всё оценили, а не наелись, например, одной солью.

— Приятного аппетита! — прозвучала команда Котлярова к началу приёма пищи.

— Взаимно! — громогласно выдали курсанты и стремглав понеслись от голода к сытости.

И тут чудеса, да и только. Вот вроде всегда дочиста вылижут «духи» тарелки, до донышка выпьют чай, а сытость как горизонт для путника всё там же: не ближе и не дальше. И всё равно безостановочно неслись курсанты вперёд и вперёд, надеясь, на то, что утроба как-нибудь обманется. Врали желудкам немилосердно. В них закидывали плохо пережёванную пищу, быстро нагромождая куски один на другой, чтобы тем самым создать объём в животах и застопорить маховики переваривания.

Команда Кузельцова «Закончить приём пищи!» прозвучала как эхо команды «Приятного аппетита!»

Несмотря на то, что комбат не дал Саркисяну увольнительную в город, «духи» продолжали надеяться на то, что космического завтрака не будет. Эта надежда на чудо была хрупче тростинки, поэтому её пронесли в себе очень бережно до самого конца. Ни один курсант, зайдя в столовую, не обмолвился ни словом на тему продолжительности завтрака ни товарищу, ни даже самому себе, как будто никакого договора и в помине не было… Но он был.

Ропот пронёсся по столам после приказа Кузельцова. Курсанты перестали есть, но со своих мест не поднимались. Играя желваками, «духи» смотрели перед собой, помня о договоре, не желая помнить о договоре.

— Батарея, закончить приём пищи! — хоть и настойчиво, но без раздражения повторил Кузельцов.

Курсанты продолжали сидеть. Их лица были угрюмы и злы, но без вызова в глазах.

— Календарёв, взял мой поднос и унёс! — поднявшись, приказал Кузельцов и оглядел батарею. — Никто не виноват, что Саркисян обломался, но тот, кто не сдаст посуду, не доживёт до дембеля!.. Встать!