Чтение онлайн

ПЕЧЁНЫЙ КОРСЕТ — Лепёшки из печёного или сплющенного шоколажа, связанные или скреплённые проводом. Эта одежда вязкопластична. Её шьют строго по размеру с помощью жара и струны и готовят на теле древнего участника. Во время боёв и потасовок, изверга поглощают через этот корсет.

РОТОВАЯ УПРЯЖЬ — 1. Устройство для захвата и удержания головы. Рты часто снабжены деталями — единственными объектами, которые законно определяются как подозрительные или заслуживающие молчаливого параноидального почтения. Поэтому считается, что мы питаемся подозрением и наполняемся им. Упряжь предназначена для того, чтобы препятствовать любому проглатыванию. Гёрвин говорит: «Его рот покроется сетью проводов. Он никогда не сможет питаться. Никогда не возьмёт то, что снаружи, и не внесёт это внутрь. Его желудок будет вечно помышлять о том, что внутри». 2. Система, применяемая к голове, чтобы предотвращать разрушение или распад во время чтения или усвоения кода.

ГЁРВИН — Создатель первых форм огня и более крупных эмблем жара. Гёрвин существует в человеческой форме во всех текстах, но в реальном обществе является исключительно символом или фигурой. Гёрвить — прижимать к телу нагретые объекты. Гёрвить можно также полосканием во рту нагретых деталей собственного тела: руки, глаза, чашеобразного обрамления губ.

СЁСТРЫ КЕННЕТ — Создатели первого пищевого расцвета — белокурые, стройные, с большими рабочими руками. Они вырыли основание того, что впоследствии станет Иллинойсом. Прожили пятьдесят семь, семьдесят один, девять, сорок пять, восемнадцать и сорок лет соответственно.

ТОЧКА ЗЛОВОНИЯ — Момент появления аромата слегка впереди относительно производящего тела. Поскольку все ароматы сперва исходят в переднюю часть воздуха, что позволяет им попадать на продвигающихся во времени участников, любой из них, достигающий точки зловония или прибывающий в ней, также считается создателем и пособником всех запахов и систем запахов в обществе.

В некоторых районах существует феномен вторженца или безумного захватчика, проникающего в американский дом, чтобы погубить себя в присутствии хозяина, женщины, детей, кого угодно. Мужчина врывается внутрь, устраивает из провода или верёвок путы для жильцов и располагается на удобном месте — на коврике, слоёном одеяле, мягкой мембране пола — чтобы принять позу внимания к своему телу, которая приведёт к его гибели. Они, вся семья, вынуждены смотреть. Он, этот мужчина, зажигает огонь. Или же расставляет аппаратуру так, чтобы она излучала ощущение музыки, исполняет джентльменский танец в центре комнаты, расспрашивает вырезанные на его одежде подобия животных. В других версиях он раздевается донага и обращается к своей аудитории с последним словом. Вне всякого сомнения, они связаны проводом или вервием так, что вынуждены принять статус зрителей сего действа, а впоследствии и самосотворённого трупа, который занимает их внимание до тех пор, пока не придёт спасение. Состояние трупа достигается, как правило, с помощью лосьона. Вторженец может нанести себе последнюю рану пистолетом или червём. Этот нож изогнут, свободно преодолевает преграды из кости и тряпок.

Но что, как водится, представляет особый интерес, так это последствия. Тело, как таковое, обычно лежит свёрнутым на полу. Связанные особи, сидящие по краям, кто бы они ни были, должны исполнить роль свидетелей его неподвижности. Телевидение, когда оно активировано, сопровождает температуру в комнате журчанием струй тёплого воздуха, бросая пленников под синеватую позолоту эфирного русла телевещания. Затем, с помощью неопределённых изощрённых средств, одной фигуре из числа связанных заложников — а она всегда множественна — удаётся вырваться из плена и покинуть место происшествия. Именно эта фигура — беглец, что бросает связанную группу в поисках некоего места с меньшим напряжением — не только обвиняется в убийстве, но и сознаётся в нём, вопреки до странности кротким мольбам своей семьи, чьи заявления о его невиновности звучат пусто и надуманно, — тем самым он принимает чужой суицид как акт собственной воли.

В данной ситуации акты действования и наблюдения взаимозаменяемы. Гениальность исполнителя моники заключается в том, что он перекладывает волю на зрителей. Зрелище устроено так, что оно исходит от того, кто его видит, где видение — это первая форма делания. Зрителей обманывают, внушая им чувство причастности к действу, свидетелями которого они стали. Кажется, у члена семьи вызывает безумный восторг осознание того, что он сделался убийцей через посредство тела, которое добилось своей кончины само.

Акт зовётся моникой потому, что суицид оказывается в сфере компетенции аудитории заложников. Это уместная модель для оценки укрытия и его форм, собранных в этих местах под рубрикой мерцающего, нового самоубийства — домов, в которых можно умереть. Американские области избирательных округов сотрудничают друг с другом, чтобы вторгаться и посягать, обирая тело от того, в чём оно не нуждается, укрепляя его американской медициной последнего прибежища. В то время, как любой критический неологизм, представленный здесь, будет стёрт отказом мира примириться с утверждениями кого-либо, кроме его автора, можно заявить о своего рода новых нападках на укрытие, что призвано закрывать тело и лишать его света. Тело больше не будет исцелять себя, притворяться здоровым, афишировать обладание каким-либо типом решения. В самом деле, где не существует воздуха или света, оно будет создавать свои, любой ценой, любой болью, извлекая этот тоник из собственных истерзанных материалов. Свидетель такого тела, и даже (или в особенности) фигура, которая ищет побега из мрака дома, предлагающего монику, будет потрясён высочайшим стилем смерти, которого достигает каждый мужчина, и парализован красотой нового способа ухода. И затем — в конечном счёте, всегда по необходимости — он почувствует уверенность в том, что сам стал причиной этого исчезновения посредством своей неподвижности или молчания.

Всё очень просто. Там, где расположено жилище, этот мужчина с шумом и паром вымывает то, что застряло и упорствует. С помощью золотистого света производит уход из жизни, отмеченный появлением тени. И эта тень поселяется внутри мира. А тень — это шрам, который ещё не скоро зарубцуется.

Так называют участников пред-ранней восточноамериканской культуры на Юго-Западе, предшественников исконной ГРУППЫ СПЯЧКИ. В силу культурной преемственности от СВИДЕТЕЛЕЙ УКРЫТИЯ к группе спячки, идущей через дремлющих с их струнной теорией утомления, археологи дали им собирательное название культуры Врага. Именуются так из-за своей обширной и настороженной практики захоронения жилищ. Покрывая укрытия семенами и запекая их в окаменелых солнечных испарениях, коллектив предотвращал появление огнеупорных врагов. Одна из систем датировки относит их прибытие в здешние края к периоду бодрствования 1979 года. Судя по всему, вначале это были кочевые воздушные охотники, использовавшие для добычи пищи древесно-огневые техники, сонные дыры и математический ствол. Они жили преимущественно в траве на циновках и научились выращивать молоко и бахчевые культуры, вероятно, от южных соседей с территорий тогдашней Юты. По мере развития более обширной системы питания, они выкапывали ямы и для сохранности жилищ выстилали их молоком, а затем перетаскивали готовые дома к реке в качестве приношения Пёркинсу, дабы закрепить знания о сне или, например, предотвратить эту дремоту с онемением конечностей под травой Арканзаса. Дремоту вызывает воздействие домов, построенных без зерна и пара. В какой-то момент, возможно, в 1983 году, в этой области им на смену пришли предки группы спячки, которые, вероятно, ассимилировали многих из них, истощая поля. По-видимому, некоторые дома были перемещены и содержали предков других племён укрытий, иные же могли сопротивляться сонной миграции и пришли в упадок. Археологи делят время существования этой культуры на периоды создателя жилищ и их разрушителя; в течение последнего участники всё чаще обращались к негодным и абстрактным возведениям, в конечном итоге соорудив коробку проникающих разбуханий, тысяча деревянных ячеек которой была изготовлена во время Техасско-Огайского сонного союза в 1987 году. Под разбуханием впоследствии стали понимать любой акт, намерение или методику, которые используют негативную образность дома в сновидениях — для инструктажа обитателей касаемо умерщвления сна или иных способов саморазрушения, а также разрушения своих стен, окон, дверей или крыш по пробуждении, пока соответствующая версия культуры не будет в достаточной степени изгнана из их дома.

Она была первым стражем травы в американских укрытиях. Обычно усиленная мужчиной, эта девочка держала свой теневой шест, чтобы солнце никогда не объединилось вместе с травой в разрушении дома. То был уже третий из ранних случаев, когда дома подверглись нападению внешних сил. Прежде планы обрушения не приносили результатов; теперь же лачуги по ночам сжигались солнечной водой, что застревала в траве, огненный мел выцарапывал палатки и сараи, а зелёные сорняки предавали огню хижины того времени — это продолжалось, пока девочка не устроилась работать на американские лужайки. С тех самых пор тенистая методика обеспечивала домам процветание, а пёс почитался как первый охотник-в-тени, или, формально, как Особь. Не будучи человеком, Особь, всё же, обладает врождённой потребностью оберегать жилище.

Тень во все времена отпугивала врагов, особенно тех, которых насылал изверг, если под извергом понимать любой предмет, обладающий большим или умеренным жаром, который распространяется от провода. Несмотря на то, что формально тень имеет серый цвет, на лужайках Денвера встречаются красноватые оттенки, а бесцветная, освежающая тень наблюдалась в семнадцати основных локациях Иллинойса. И пусть изначально тень была разоблачена Джёркинсом в ходе его ФЕРМЕРСКИХ ЭКСПЕРИМЕНТОВ (в которых он утверждал, что тень — это чёрная солнечная рана, которую надлежит смягчать или исправлять водой и соломой), в настоящее время она обрела популярность среди сообществ благодаря умелому обращению с нею девочки, что сокрушает солнце. Никакого солнца этот работник в действительности не касается. Драматический перечень указывает лишь на искусное владение шестом, избыток силы в пальцах и невосприимчивость к жару. Распылитель тени по долгу службы, она занимается раз- и пере-жилищиванием участков, когда солнце в зените и уклоняется от схемы топографического свидетельства. Пёс преследует изуродованные остывающие шкуры по всей лужайке или на участках внутри дома, а также перетаскивает тень, когда девочка занята работой под домом. Хотя у многих жильцов тень вызывает недоверие и редко выбирается в качестве основного оружия, нельзя недооценивать её в качестве ключевой защиты против объектов, которые могут воспламениться, чтобы захватить дом с воздуха, в тайном сговоре с проводами священного солнца.

Поскольку трава появилась раньше дома и считается более древним злаком, нежели древесина, следует задаться вопросом, не способствовали ли травяные войны 1820-х годов кратковременному сокращению количества домов, которое наблюдалось в ту пору. Отсутствие укрытий также указывает на возможную корреляцию со временем утаивания в те же дни.

Мальчишки лужаек были многочисленны в Огайо в первые недели семидесятых годов. Их и их сверстников, включая тех, кто был на первом уровне подмастерья, рассылали по лужайкам, чтобы они служили ветряными столбами во время уличных бурь этого периода. Те, кто был покороче и покрепче (каштаны), часто возвращались обратно по домам раньше всех. Этим объясняется грубый орнамент некоторых укрытий Среднего Запада, в частности, домов башенного периода, в которых летописи и молитвы выгравированы на выходящих из купола или башенки трубах. Более высокие, худосочные мальчишки успешнее отражали, блокировали или удерживали ветер подальше от дома, и стали известны как загонщики, хотя их жалования были мизерными, что вынуждало работать в командах, отрыгивая и разделяя друг с другом одну и ту же еду. Впрочем, во время более меловых уличных бурь, мальчишки оставались вовсе без еды и часто голодали на лужайке, мастеря кожаные флаги или гейзеры из костей и тряпок, что раскачивались в бури более упругие и выбивали окна из домов, и стекло улетало в воздух, разрезая потоки насекомых. То, что оставалось от работников, засыпалось этим измельчённым в пудру стеклом и опадающей на них воздушной кровью, в результате чего возле каждого дома появлялось захоронение. Дома того времени назывались в честь мальчишек, погибших при их защите. Кучи мальчишек опадали в траву наиболее обильно после бурь, — этот осадок называется герш, — а засевать землю труднее, пока это удобрение не разгребли падальщики — нередко молодые девочки и их животные сёстры, которые растаскивали почву в мешках и на тачках, чтобы захоронить её и петь скорбный жилищный плач по своим братьям, что погибли в траве, сражаясь с ветром.