Чтение онлайн

Дед и отец — мои. Предполагается, что я произошёл от них, и о птице они знают больше всех, хотя дед и наделал дел с моим отцом. Они поверх меня. Они говорят, что и мне предстоит быть поверх. Я стану птицей, которая будет поедать белый воздух, чтобы они видели, пока работают на горе. Я уронил. Так и царапать? Я царапаю на свёртке, как он сказал делать, если его не будет. Он сказал не уходить, что кто-то придёт. Я мог бы сбросить свёрток с холма. Услышит ли он птицу, пока будет падать? Некому вложить в наших животных пищу. Лучше мне не объявлять Майкла на холме. Он говорит, что каждое наше объявление останется внутри свёртка, даже если воздух не будет держаться птицы. Он — мой Майкл. Так она и сказала. Она больше не моя. Теперь я в [1], на холме, в его комнате, где птица меня не видит. Я буду тем, кто заполняет пустые места, которые он забыл заполнить. Дойдёт ли до их ушей, если я сброшу этот свёрток с холма? Увидит ли меня птица? Никаких вопросов, просто говори, сказал он мне. Я не знаю, как говорить. Я могу царапать о том, когда птица поедает чёрный воздух, словно это корм, потому что на нашем холме тоже темно. Они плачут и жуют себя, а потом, когда приходит свет, плачет маленькая красная птица, и это значит, что чёрный воздух оставил птицу и она не проголодается, пока мы не положим еду на дерево и не оттащим назад запасы животных с угодий, а после положим еду на себя, то есть на каждого из нас минус я. Когда птица умолкает, я ухожу в свои одеяла. Мне случается видеть, что происходит в чёрном воздухе моей комнаты, и там же я слышу, как мои отец и дед поедают свет, а порой и она там, и её запах, когда я у себя под одеялами под остановленной птицей.

[2]

Это наше отличное большое местечко, и мы просто сами живём в этом доме. Мои руки горят, когда я подставляю их под шар. Пылающий шар — так он его назвал, а ещё у Праповерха было особое средство, которым он себя натирал, чтобы жар шара остывал на его спине. Под наплывом он оставался синим. Пусть хозяйка возвратится, чтобы показать мне, как управлять собой. Я знаю, как тянуть сани, и как обрабатывать пушнину, и как выкрикивать имена всех, кого нет, например, Отца, Джейсона и Праповерха. Будь она здесь, я смог бы управлять собой и пуститься на поиски, не покидая дом пустующим. В каждом холме есть нечто такое, что удерживает его от соскальзывания.

[3]

Я зарываю пищу на тот день, когда птица улетит. Я могу рыть ямы для еды так же, как мой отец и все остальные прорывались к ногам и волосам. Когда я помогал им копать, они дали мне зубы, я бросил их в птицу. На зубах не было пищи, и птица позволила им упасть обратно. Свои собственные зубы я держу прикрытыми. Он говорит, что я должен носить тряпьё, когда они работают, и что мне нельзя глотать. Предполагается, что я пошевелю пальцами, если грязь на мне станет слишком тяжёлой. Я пережёвываю её и оставляю на своих глазах, и кажется, что меня пачкает птица, а отец висит на ней. Тряпка сладка, но я не должен в неё говорить. Они забирают её после того, как выроют грязь, и далее она попадает в лабораторный кабинет. Немного грязи я оставляю при себе и сижу с нашими животными. На них трава и грязь, и мы уходим из дома, взяв наш груз с собой. Я могу положить Сладенькую на курган грязи, но она не хочет держать тряпку во рту. Я говорю ей, что лучше бы она закрыла глаза, но ей вечно нужно смотреть на меня, когда я накрываю её. Внутри моего тела мертвец. Тряпка у меня во рту удерживает его там.

[4]

Во времена тряпок-царапок, когда из наших ртов выходили облака, мы устраивали показы. Трепеща и вздрагивая, мы усаживались поудобнее, точно люди, и смотрели, как освещается и колышется холм. Время белого воздуха, словно птица не спала, но так оно и было, потому что Отец пинал выключатель машины, и воздуху снова приходилось чернеть, а наши рты курились облаками. Он запускал в небо свет, чтобы птица могла покормиться. Воздух поедал вещи, и то была наша ночная пора. Я зарывался рукой в свои рубашки и наблюдал за тем, как освещается птичье брюхо. Порой Отец направлял свет на дом или на дерево, а бывало и прямо на меня, так что я вообще не мог разглядеть, что же свет делает. Нам с Джейсом пришлось касаться друг друга, чтобы не оцепенеть. Мы сгрудились под конскими накидками и смотрели представление оттуда. Отец никогда не говорил. Он вращал колесо и подсыпал в чашку порошок. Только после того, как Джейс уснул, он начал нас колотить. А я так и не смог заснуть. Это был единственный раз, когда свет выплывал не из птицы, и стоило лишь прищуриться, как в свете проступили некие формы. Нам не устраивали показы, если Отец ещё не вернулся с горы, или если сани сходили с колеи, или если так решил Дед. Порой в течение дня Отец показывал для самого себя, тогда мне не разрешалось помогать или прятаться поблизости. Я не понимал, если свет уже есть, то как он мог добавлять его, и не было ли это способом злить птицу. Но он вытянул свои ящики с порошком, ссыпал его в чашку и пропустил свет насквозь. Ночью света обычно хватало, чтобы таскать еду, но мне никогда не хотелось делать что-либо, кроме как забиться с Джейсом под накидки и смотреть. Показов было так много. От света птица посинела. Отец сказал, что мы видим первые вещи, которых не видели даже самые первые из людей. Они были здесь гораздо раньше, сказал отец, с тех времён, как все впервые упали, ещё до того, как вода остудила горящее дерево. Я так и не понял, что мне нужно знать о том, что я видел. Мир осветился его движущимся светом, который пробивался сквозь чашку с порошком. Было ли нечто подобное внутри птицы, из-за чего нам казалось, что здесь внизу мы движемся? Являемся ли мы формами, на которые открывает свой рот птица? Всё всегда остаётся порошком, и свет позволяет нам смотреть на него. Отец измельчал вещи, чтобы выяснить, как они выглядят, если через них пропускать свет. Он брал от меня кусочки, или кусочки меня самого, но те показы случались во времена, когда меня заставляли стоять за домом в ожидании, пока машина не перестанет громыхать. Когда она была здесь, то говорила Отцу, чтобы он брал порошок где-нибудь в другом месте. Она оставила меня при себе, и я мог бывать в её комнате вместе с ней и глядеть в большое окно, несмотря на то, что снаружи она повесила тряпицу, которая закрывала обзор, и единственным, что я мог увидеть, был мужчина, нарисованный на изнанке; он двигал своим лицом только когда ему его двигал ветер.

[5]

Мой старший нижний взбирается к нам в гости из водного городка. Он не знает, как дышать. Он хватается за меньшее колено и плачет. Надо тянуть его на санях, говорят они. А отец говорит, что птица не накроет моего брата. Птица не полетит над ним, поэтому в брате чёрный воздух и ему приходится держаться за живот. Я хочу забросить в птицу крюк и утянуть её вниз. Однажды она швырнула в моего брата щётку. Он мой Джейсон. Если я вычищу её внутренности, то у нас может получиться заглянуть за неё, когда она ест чёрный воздух. Я вычищу птицу и вложу в неё шерсть, чтобы Монах, пёс, и остальные, кого разбили и оставили позади, смогли снова нарядиться, и мы бы оказались на холме, чтобы вылить друг на друга бутылку погоды. Или я мог бы устроить своего Джейсона у птицы в ногах, и она бы глотала белый воздух, чтобы кормить его, но он может обгореть, когда шар прожжёт в птице дыру. Я ничего не слышу. Никто не взбирается. Мой отец уже громил бы их, а Праповерх убрал бы тряпку, чтобы холм не дышал на нас.

[6]

Наш дом достаточно большой для всех, и мы просто сами живём в нём. Будет ли являться гость, как это было раньше? Никаких вопросов, пожалуйста. Это я тот, вокруг кого кружат животные? Мне жаль. Он сказал, что если мы говорим так, то это правда, и я стану тем, кто жуёт тряпку здесь, в его комнате, нанося царапины на его свёрток. Никаких объявлений. Прошу тебя, мой Майкл. Он сказал соскрести с него белое. Его уволокли. Она говорила ему пожалуйста. Его свёрток синий. Мы рыли ямы, и мне пришлось быть тем, кто останется внизу. Вестник соберёт что я нацарапал, а человеку можно спрятаться, когда он придёт. Отец сказал, что губы не должны ничего показывать. Я не вижу, чтобы кто-нибудь появился. Можно прикрыться тряпкой, только прорезать дыры для глаз. Они развели костры, в основном для собственных ступней, и мы легли. Это я выглядывал, когда они тыкались вниз. Птица не даст мне сгореть, если я закончу. Они зашивали рты, и всё равно было видно, как тряпьё выходит наружу. Мы слышали, как зубы пытались жевать, хотя не могли пошевелиться, и я слышал, как тряпка оставалась внутри меня и не давала говорить. Грязь была не тяжёлой, но я не мог прорезать в ней дыры для своих глаз.

В этом доме собаки не смотрят на меня, а это значит, что я живой. Если птица улетит, я всё равно буду жить здесь, но некоторых вещей я не узнаю, например, где дышать и как поднять руки вверх, когда в них нет еды, и когда выкапывать себя из ямы, если меня в ней оставили. Я никогда не буду пренебрегать тряпкой и как поместить её во рту целиком. Она не пропускает воздух, и моё лицо толстеет и поёт изнутри. Мой отец говорит, что животные поют так медленно, что мы не можем этого услышать. Нам приходится протягивать в них свои руки, чтобы понять, что они говорят. Нужно разводить на них огонь. Я стараюсь петь медленно, с тряпкой во рту. Я стараюсь забыть то, что говорю.

Это будет самое время, чтобы сказать то, что не принято снаружи. Я буду тем, кто царапает, хозяином. Больше никаких домашних обязанностей. Я могу придумать собственные. Я могу выдумать то, что, как мне кажется, говорит животное, даже без погружения рук.

Здесь, в его свёртке, столько белизны. Он нацарапал то, что, по его представлениям, говорили животные, но я не могу. Его числа и линии делают меня умнее. Большие полки и окна затемнены там, где в любом из кусков стекла могла застрять птица. Вестник поймёт, что делать. У него будут руки для такого захвата.

[7]

Я приложил ухо к Синему Тому, коню, чтобы услышать то, что слышал он, но Синий Том хранил молчание. Хочу, чтобы Монах вернулся на эту сторону птицы. Когда его разбили, отец сказал, что Монаху нужно на другую сторону, где его починят. Хочу чинить Монаха здесь и пришить обратно его шерсть. Он сказал, что шерсть мне не спасти. Он оставил здесь свою форму; животные нюхают её. Вся шерсть у меня на дне одеяла. Прощай, Монах. Я не успел этого сказать. Если не оставляю под одеялом чёрный воздух на глазах, то раскрываюсь и достаю шерсть Монаха. Всю остальную шерсть отец держит в лабораторном кабинете. Мне не положено его чинить, если он лежит. Мне не разрешается заходить туда. Я хожу туда, когда птица поедает белый воздух и я могу видеть. Там так много шерсти. Моего отца здесь нет, и я должен быть тем, кто ставит метки на этом свёртке. В его комнате я кладу на себя еду.

[8]

Когда мы работаем во время нашего сезона, я становлюсь тем, кто бросает струну. Когда она падает, я понимаю, кого убить. Я бросаю своей девчачьей рукой, потому что мальчишеская рука устала таскать сани. Струна падает в форме имени животного, которое я буду валить. Струна всегда падает в форме изогнутого имени животного, и отец помогает мне его прочесть. Он говорит, что мы не сможем читать, пока не прищуримся, а это всё равно что притворяться, будто птицы нет. Прищуры — это способ морщить вещи, и делать это постоянно не следует, иначе птица умрёт, и тогда воцарится чёрный воздух. Кажется, я слышу, как птица издаёт ужаленный звук, когда я бросаю струну, как когда человек держит шум внутри себя, удивившись. Я интересуюсь у отца, что будет, если струна упадёт в изогнутой форме, которая окажется именем птицы. Кто бы забрался туда, чтобы забить её? Стал бы он туда карабкаться, чтобы одарить её забоем, а если да, то кто после этого будет есть белый воздух? Если бы ничто не поедало его, то как бы мы увидели, чем дышать, и какое из тел наше, чтобы поднять его и отнести внутрь? Прикрывать ли нам свои тела тряпьём, если птица забита?

[9]

Батрак — это тот, кто таскает. Его глаза велики, а лицо тащится вслед за ними. Отец обрушил на него побои, и Батрак еле ходит. Шерсти на нём не осталось, она лежит поблизости. Рядом, в куче. Батрак не отходит от неё, я приклею её обратно, или сделаю Батраку новую. Ему нужна новая шерсть, но сам он ничего для этого делать не станет. Отец говорит, что мы должны поколачивать Батрака потому, что он столь же твёрд, сколь могуч, а то, что у него внутри, стоит ожидания. Я должен бить его, если отца нет, но, когда я с Батраком, я глажу его и кормлю травой. Поскольку он рогат, он будет тем животным, что меня оберегает.