Чтение онлайн

Умиротворяющее ощущение покоя и безмятежности было жестоко нарушено. И от ставшего за эти дни почти родным дома вновь повеяло мраком и тревогой.

Мы ждали возвращения парней сначала после обеда, потом к ужину, потом к девяти, а после девяти часов стрелка остановилась.

Никто не был готов к тому, что может случиться что-нибудь плохое.

За окном продолжался чудовищный снегопад, точно природа решила вывалить всю месячную норму осадков именно сегодня и мы, развалившись в зале у камина, бесцельно спорили о всякой ерунде, лишь бы выгнать из головы дурные мысли и уж тем более не обсуждать их друг с другом.

Я лежала на матрасе Якушина и почти не слушала их болтовню, понемногу проваливаясь в сон.

Лишь, время от времени, до моего сознания доносились странные замысловатые фразы: "монохром в графике - это философский взгляд художников, с самой древности символизирующий двуединую сущность всего", или "мир не разделен только на хорошее и плохое, во всем хорошем есть крупица плохого и наоборот", или "равновесие и гармония появляются в соединении противоположного".

Возможно, это было нечто, что мои уши сами хотели слышать. Одно из тех странных явлений, когда, находясь в полушаге от реального физического сна, мозг внезапно работает сам по себе, без моего на то желания, ни с того ни с сего озадачивая нежданными вопросами.

А что, если мы и не были поводом для Кристининого самоубийства? А что, если повод совсем другой? И мы все только как-то связаны с этим поводом. Просто подобраны по какому-то особому принципу? Может дело не в том, что мы ей говорили, а в том, какие мы есть? Но какие?

Обычные ребята, ничем не хуже других, а может даже и лучше. Ведь, она долгое время воспринимала нас, как своих друзей. Предположим, у меня есть люди, которых я считаю своими друзьями, и которые, возможно, даже нравятся мне, что же может заставить меня поступить с ними подобным образом?

И тут, буквально в нескольких шагах от долгожданного ответа, в мои ясные, здравые рассуждения вероломно ворвался ненужный, пустой разговор, и вмиг оборвал тонкую интуитивную нить мысли.

– Да ты, Петров, и начал, - сказала Настя.
– Ты всегда в школе такой.

– Какой это такой?

– Вечно носишься со своей камерой и замечаешь людей только когда тебе нужно их снять.

– Нууу, - Петров задумался.
– Может, отчасти ты и права. Потому что для меня люди - это в первую очередь объект искусства.

– Искусства?
– насмешливо хмыкнул Марков.
– И вот те свои горе-видеоролики, ты называешь искусством?

Настя обмолвилась, что в художке им говорили, что искусство - это отражение внешнего и внутреннего мира художника, и тут же затянулся долгий спор про искусство и внутренний мир Петрова.

А потом Амелин заметил, что слово "искусство" произошло от слова "искушение", и они начали спорить про это.

Но сколько я не пыталась вернуться к той точке размышлений, на которой остановилась, ничего не получилось, и я так погрузилась в методичное прокручивание в голове этих вопросов, что кажется, действительно задремала.

Потому что в какой-то момент, Петров закричал прямо мне на ухо:

– Тоня! Заснула что ли? Уже пятый раз спрашиваю, почему тебя так назвали?

– А, ну это в честь маминой бабушки - Антонины, - сонно пробормотала я. Она партизанкой была. В лесах пряталась и поезда подрывала, ей даже награды за это дали.

– О, ну точно, - засмеялся Марков.
– Теперь понятно в кого ты такая боевая. Так и вижу тебя с гранатой в руке.

– Сомнительный комплимент, - эта шутка Маркова заставила меня окончательно проснуться.
– Не люблю её. Она - предательница. Всего через пять лет после окончания войны, взяла и уехала жить в Германию.

– Странно как-то, - Настя сидела на спальном месте Герасимова, скрестив ноги по-турецки и ровно выпрямив спину.

– Вот, именно. Там у неё в деревне немец какой-то был, который знал, что она партизанка, но не сдал. И она тоже в него влюбилась, и когда война закончилась, он разыскал её и позвал к себе. У мамы даже письма его остались, и она почему-то считает, что это жутко романтично. Типа, любовь сильнее войны. А я думаю, что это полный бред, потому что человека любят за характер и поступки, а какие уж там поступки, можно себе представить.

– Ну, почему?
– Петров задумчиво пожал плечами.
– Бывает же так, что у людей просто башню сносит. Любовь зла, слепа и всё такое.

– За красоту любят и за доброту тоже, - сказала Настя.
– Я, вот, твою прабабушку понимаю.

– У неё до войны даже жених был, который остался жив и потом хотел на ней жениться, но она его послала и выбрала фрица.

– Да, ладно, Тоня, не бери в голову, - Марков махнул рукой.
– Это гормоны всё. Помнишь, мы про животных спорили? Партнера выбирает не сознание, а подсознание, и не по виду или поступкам, а по запаху. Так испокон веков в природе устроено.

– Ты вообще можешь себе представить, какие-то другие виды любви?
– возмутилась Сёмина.

– Глупости, - фыркнул Марков.
– Ты просто ещё маленькая.

– Да ты сам, небось, ни разу не целовался - тут же развеселилась Настя.

– Не беси меня, - пригрозил Марков.

Но она уже почувствовала свою любимую тему и не собиралась её упускать:

– Я с тобой принципиально не согласна. Любовь - это состояние души, а не какой-то там запах, это чувства: радость, добро, сопереживание, свет.

– Даже если оставить в стороне гормоны и рассматривать чисто социальное явление, - Марков готов был спорить по любому поводу, - то тогда это просто потребность в том, чтобы кто-то послушно выполнял то, что мы от него хотим, думая, что сам этого хочет. И всё. Без каких-то этих розовых соплей.

– Не правда, когда ты по-настоящему любишь, тебе ничего не нужно от человека. И ты не просишь ничего взамен.

Они сошлись не на жизнь, а на смерть.