Чтение онлайн

– Тётка эта вообще дура, - насмешливо фыркнул Якушин.
– Кто же дает Аспирин человеку с кровотечением? А Супрастин вообще к чему? Это же от аллергии.

Он сунул руку в карман, нашел таблетки, которые она ему дала, и бросил их в бардачок.

– DNR- это: do not resuscitate. Значит - не откачивать.

– В каком это смысле?

– Да, в самом прямом. Отказ от реанимации.

– С чего вдруг?
– удивилась я.
– Я понимаю, у кого-то вроде Амелина было бы такое. Но, ты? Зачем?

– Это не совсем то, и в нашей стране всё равно не работает, - сказал он.
– Просто была одна история, я ещё в школе учился. Поехал в центр, в район Боровицкой, меня отец попросил в один офис заехать, бумаги отвезти. В общем, отвез, возвращаюсь. Поздний август, жара. Тихий такой, настоящий уютный московский дворик. Народу - никого. И тут смотрю, на лавочке, на детской площадке, седой мужик лежит, а рядом бабулька, его жена суетится, голову пытается приподнять. Подхожу, спрашиваю, нужна ли помощь, а эта старушка, маленькая короткостриженая в очках и кедах, вдруг как начнет мне что-то по-немецки втирать. Трещит, трещит на своем, и на сердце ему показывает. Я сразу понял, что дело плохо, у чувака приступ, они иностранцы, вокруг никого нет. Он такой полноватый, но располагающий, дышит часто и тяжело, как будто совсем воздуха не хватает. Я дал им бутылку воды. А как только жена его напоила, наверняка, жена, он открыл яркие, нереально голубые глаза и так ей подмигнул, что у меня у самого сердце сжалось. Типа успокаивал. Я сразу вызвал скорую. Старушка же всё это время, что-то пыталась объяснить, даже за руку держала, точно боялась, что уйду. Потом я врубился, чего она хочет. Приподнял его за плечи, а она на лавку села, положила его голову к себе на колени и стала гладить. Затем достала свой фотоаппарат и давай показывать мне фотографии из их путешествия. Они оба, старые, но счастливые, на фоне прекрасных живописных видов из разных стран. И умирающий мужчина этот казался на тех фотографиях удивительно жизнелюбивым и бодрым человеком. Не знаю, зачем она это всё мне показывала, но это было жестоко, потому что я чувствовал, что хочу им помочь, но не могу. А потом приехала скорая. Врачи подбежали, согнали старушку с лавки и, к моему облегчению, начали производить какие-то манипуляции. Но тут внезапно женщина начала громко кричать, ругаться на них и оттаскивать от мужа. Хватала за руки и причитала, один доктор попросил меня убрать её подальше. Я попытался отвести её в сторону, но она всё равно вырвалась, кинулась к мужу, расстегнула ему рубашку и начала совать врачам в нос этот вот кулон. Они по очереди посмотрели на него, усмехнулись и, у нас на глазах сняв его, швырнули в песочницу. Через минуту все уехали, а я пошел, поднял кулон и забрал себе. Только потом отец рассказал, что это значит. Теперь ношу, чтобы не забывать, что каждый день имеет значение.

– Получается, что тот человек хотел умереть? И его жена знала об этом?

– Да не хотел он умирать. Просто когда приходит время, и тело уже не справляется, лучше помереть счастливым на свободе, чем в больничных застенках. На коленях у любимой жены, летним днем на лавочке в парке.

– Круто, - сказала я, пытаясь осмыслить услышанное.
– Но зачем ты пошел в Мед, если должен будешь заниматься откачиванием?

– Конечно, клятва Гиппократа и всё такое. Но я пошел в Мед, чтобы научиться управлять этим. Биологической жизнью. Как пилоты, огромным сложным самолетом. Понимать всё и контролировать. Хотя, мои родители смеются над этим объяснением и говорят, что я пошел туда только из-за блата и девчонок.

– У тебя есть блат?

– У меня папа врач.

– А зачем тогда колледж? Шел бы сразу в институт.

– Вот именно, что блат тут ни при чем. Я сам выбрал и сам пошел. И вовсе не из-за папы.

– Видимо, всё-таки из-за девчонок?
– не без задней мысли пошутила я.

Якушин кисло поморщился.

– У родителей какое-то стойкое убеждение, что я жуткий бабник.

– И что, есть причины?

– Это они из-за тех малолеток, которые одно время обрывали нам городской телефон и писали стишки с признаниями в подъезде.

Я прекрасно знала о ком он говорит, и до сих пор ненавидела этих блондинистых идиоток из моего класса всей душой.

– Интересно, а почему я тебя не помню по школе?
– неожиданно спросил он, чем немного смутил.

– Наверное, по цвету волос вспоминаешь?

Якушин добродушно рассмеялся.

– Вообще-то, да.

– Раньше у меня были обычные светло-русые волосы. Так что не вспомнишь.

Повисла затянувшаяся пауза. Затем я неловко попыталась возобновить разговор, спросив про его кольцо на мизинце, но он ответил, что не хочет говорить про это, и мы опять замолчали. Якушин сосредоточенно смотрел в темноту, курил и, невзирая на перебитый нос и постепенно проступающие под глазами синяки, выглядел очень привлекательно.

И всё это безумное приключение вдруг начало казаться мне каким-то воображаемым и ненастоящим, какой-то очередной фантазией из прошлого, несбыточной, скоротечной и проходящей.

– О!
– неожиданно громко воскликнул он.
– Это ведь ты дружишь с тем отвязным пареньком Подольским?

– Нет, - сказала я. - Не дружу.

– Но ведь это ты ходила с ним везде? Я неожиданно вспомнил, как однажды зимой, кажется, классе в восьмом, мы закидали шестиклашек снежками. Он самый борзый был. Все уже смотались, а один остался. Мы его втроем к сетке стадиона уже приперли, как вдруг из школы выскочила мелкая девчонка, и давай на нас кричать, кусками льда бомбить, пришлось оставить его в покое. Это ведь ты была, да?
– он тепло и весело рассмеялся.

– Да. Я тоже помню тот момент, - снова смутилась я.
– Вы были старше и втроем на одного. Так не честно.

– Мы над тобой долго ещё смеялись.

Тогда мне пришлось намекнуть, что я тоже помню его. А когда спросила, почему он так неожиданно ушел из школы, Якушин ответил: "были кое-какие обстоятельства". И дальше мы просто ехали и слушали музыку.

"Will you still love me

When I'm no longer young and beautiful?

Will you still love me

When I got nothing but my aching soul?"

Мимо монотонно пролетали дорожные указатели, рекламные щиты, запрещающие знаки и столбы, мелькали, словно бессвязные кадры кинофильма, словно нескончаемая карусель, словно затянувшийся навязчивый сон, и я сама не заметила, как бессовестно и очень крепко уснула.

А когда проснулась, то уже рассвело. Мы стояли на какой-то проселочной колее, а с двух сторон высился лес.

Сзади, вылезая, кто-то громко хлопнул дверью. Якушин спал, уронив голову на руль, Сёмина, привалившись к двери.

Ноги страшно затекли, и я поняла, что если сейчас же не выпрямлю их, то они останутся такими скрюченными навсегда. Настю будить было не так жалко. Она тихонько застонала и сказала "ещё пять минуточек", но потом резко распахнула глаза и заметно погрустнела.

– Я надеялась, что мне это всё приснилось.

Стоило только выбраться из кабины, как меня тут же затрясло от холода. В первый раз за эти дни, я почувствовала себя обессиленной и несчастной. Больше всего на свете хотелось сделать хотя бы глоток кофе и залезть в теплую ванну, а ещё хорошо было бы съесть чего-нибудь, например, горячий бутерброд с сыром или подогретый в микроволновке круасан с ванильным кремом, или пусть даже кукурузные хлопья с молоком. Да, сейчас подошла бы любая еда, хоть чипсы. Но кругом не было и намека на спасение, повсюду опять белым-бело, пусто и тихо.

Псковская область почти ничем не отличалась от Подмосковья, только снег казался чище, березы прямее, а ели пушистей.

Петров выпрыгнул из кузова, умылся прямо снегом и вытерся той самой неизвестно чьей белой футболкой.

– Вот это природа!
– отвратительно жизнерадостно воскликнул он и полез через сугробы в лес.

– Куда это он?
– ужаснулась Сёмина, обхватывая себя руками так, чтобы перестать беспрерывно трястись.

– Настя!
– она порой приводила меня в полное замешательство своей несообразительностью.
– В туалет, конечно.

– А нам, куда же идти?
– черно-белые уши на её шапке мелко дрожали вместе с ней.

– Тут кругом лес. Иди куда хочешь.

– Это ужасно. Всё, то, что сейчас ужасно, - захныкала она.
– А вдруг там медведи? Или кабаны?

Но не успели мы отойти и на пару шагов, как вдруг из леса, оттуда, куда ушел Петров, раздался громкий протяжный крик. Не было никаких сомнений, что вопил он.

Герасимов и Марков нехотя вылезли из машины и стояли настороженно переглядываясь.

– Чего вы стоите? Что-то же случилось!