Чтение онлайн

Затем он стал рассказывать, как они думали, где нас искать, и как Якушин решил ещё раз хорошенько проверить дом.

А когда я спросила, почему он поехал один, а не сообщил об этом в полицию или спасателям, Настя пояснила, что это оттого, что Якушин, видите ли, "сам всё должен".

И Герасимов подтвердил, что раньше он не понимал, почему Якушин совершает такие странные поступки, как будто специально выпендривается, но теперь понял.

И никто не стал спрашивать, что именно он понял. Потому что мы его все уже достаточно хорошо узнали.

Тогда Герасимов предложил взять пример с Якушина, собраться всем вместе, отпроситься по-нормальному и поехать искать Маркова. И, пока он это говорил, то выглядел очень расстроенным, и я даже удивилась, что он так переживает за Маркова. Но о предположении Амелина говорить им всё равно не стала, чтобы лишний раз не обнадеживать.

Ещё, Герасимов рассказал, что когда стало известно, где мы прятались, его мама позвонила своему брату, хозяину Капищено, и просила не подавать никакие жалобы за то, что мы туда вломились. А дядька, оказывается, в последний раз приезжал в дом лишь два года назад, так как уже давно обосновался в Италии.

Сначала он пообещал, что проблем с этим не будет, а через день перезвонил и предложил подарить ей Капищено, ведь за домом нужно следить и иногда там жить. Те же люди, которых он нанял, чтобы присматривать за ним, вообще ничего не делали, только деньги получали.

А, вчера вечером Герасимов очень серьёзно поговорил с матерью, и она пообещала, что разведется с отцом. И он, Герасимов, этому очень рад.

Когда же он закончил говорить, Настя, немного стесняясь, попросила нас пойти к ней домой, чтобы познакомиться с мамой. Потому что она ей про нас ей очень много чего рассказывала, и теперь мама хотела на нас посмотреть и убедиться, что мы не отморозки и не дети-монстры.

И в конце, уже перед уходом, все стали мяться, точно хотели поговорить ещё о чем-то, но не решались начать первыми. Так бывало прежде, когда речь заходила о Кристине.

– И что вы вообще про это думаете?
– спросила я.

– Я - как и раньше, - ответил Герасимов.
– Что она дура. Но то, что всё обошлось это замечательно и то, что мы не такие ублюдки, как сами думали, тоже хорошо.

– А я очень расстроена, - высказалась в своём ключе Настя.
– Ведь, она хотела как лучше, и мы должны её пожалеть.

– А я думаю, что она настоящий ребенок Шини, - сказал Петров, и все согласно кивнули, потому что этим было всё сказано.

К Насте Петров с Герасимовым пошли с удовольствием, а я отказалась, потому что чувствовала себя очень странно: смятенно, разбито и болезненно, точно вот-вот поднимется температура. И долго бродила одна улицам. Что-то более важное, въедливое сидело внутри меня и никак не хотело отпускать, что-то изводящее и мучительное.

Плюхнулась на первую попавшуюся лавочку возле подъезда, закрыла глаза и начала думать про белый замок и белого рыцаря, собирающего мои неприятности под свой волшебный плащ, но избавиться от этого необъяснимого беспокойства никак не получалось.

Тогда я представила, что лежу в мансарде на овечьем коврике, за окном подвывает ветер, сыплется колючий снег, снизу, едва слышно, доносится чья-то болтовня, и мне спокойно и легко, пахнет "белой розой" и вагонкой, а откуда-то совсем рядом из наушников слышится постоянная "pain": "The love that you bring You bring me alone, The pain that you give, Gives me a home" или "She seemed dressed in all of me. Stretched across my shame. All the torment and the pain". И тогда меня, наконец, немного отпустило.

Очнулась я на темной холодной улице и уныло побрела домой, и до самого вечера снова и снова смотрела Петровский ролик "Когда мы были Дети Шини".

А потом решила, что завтра пойду в школу, иначе вся эта необъяснимая неприкаянность окончательно сведет меня с ума.

Мама, правда, начала возмущаться, что я ещё не поправилась, и что я ничего не ем, и что не отдыхаю, и не сплю совсем, и что я вообще на себя не похожа, и что-то ещё. Затем пришла ко мне в комнату и с таким непривычно доверительным видом спросила:

– Тоня, ты уверена, что ничего не хочешь рассказать мне? Что-то, что может с тобой произошло там. Что-то что тебя до сих пор расстраивает и тяготит?

И я ответила, что со мной там столько всего произошло, что одного только волка я теперь всю жизнь помнить буду. Но, чтобы она не волновалась, потому что это постравматический шок, который, как мне сказала та психолог, может длиться около полугода, а то и больше.

Однако маму мои слова не удовлетворили, и она всё равно допытывалась насчет моих заморочек. И я бы ей даже объяснила, если бы сама понимала, о чем говорить.

Сказала только, что постоянно испытываю какую-то смутную тревогу и волнение, возможно из-за Маркова, потому что хочу, чтобы он поскорее нашелся.

Когда же дверь за ней закрылась, я, как не боролась с собой, всё-таки взяла и написала Вертеру:

Ты гад и предатель!

==========

Глава 47 ==========

На следующий день я действительно пошла в школу.

Меня встретили удивленно, насторожено и с опаской. Буквально все, будь то ученики или учителя смотрели на меня, как на вражеского лазутчика. Хитрого, изворотливого и очень опасного.

Куда бы я ни шла, за мной всё время следовал косяк держащейся на почтительном расстоянии мелочи, те, кто постарше беспрестанно пялились во все глаза, точно на мне ГДЗ написано.

И все будто гадали, не прячу ли я под блузкой автомат и не выхвачу ли я его в один прекрасный момент, чтобы расстрелять всю школу.

Однако мне это было на руку, никаких приставаний и расспросов, почти так, как и было раньше, только тогда я была сама по себе, а теперь у меня появились "сообщники".

С Настей мы мельком увиделись на перемене, но только улыбнулись друг другу на бегу, а ко второму уроку, на английский, неожиданно подвалил Герасимов, хоть и опоздал, но зашел гордый и самоуверенный, ему только молота в руках и рогатого шлема не хватало, вошел и, как обычно буркнув невнятное извинение, сел вместе со мной на последнюю парту.