Дамское оружие
Шрифт:
Ныряли они там, где на воде лежала тень утёса. Полчаса назад Андрей смотрел с него на воду. А теперь – снизу вверх. Глянуть бы, что скрыто под вспененными барашками волн, под жёлтой стружкой солнца.
– Только не уходи глубоко! – сказал Ребров, помогая застёгнуть лямки кислородных баллонов. – Здесь, говорят, впадина, вода холоднющая, мигом окоченеешь…
Ира с тревогой смотрела на Балканова. Она имела хорошую фигуру – легкую, стройную, где всё было соразмерно – вес, рост, формы и ещё оставался некий едва намечаемый телесный запас, пока ещё не видимый, но явно обозначенный крепостью костей, гладкостью кожи, быстротой движений, предназначенный для будущих беременностей, возраста, груза проблем. Тело Иры было рассчитано на длинную и хорошую жизнь и, предчувствуя это, оно пока не налилось окончательно, а слегка обозначало будущие выпуклости и впадинки, места сочленений с жизнью. Это было похоже на то, как умелый топограф намечает на карте места для будущих городов, мостов, зданий.
Баллоны заставляли отводить плечи назад, Балканов выпрямился и сразу почувствовал себя уверенно, легко. И ещё – сразу потяжелел. Вот оказывается, чего ему не хватало для нырков в глубину – тяжести.
– Ну, давай! – Ребров шлёпнул его одной рукой, второй указал на воду. – Только недолго… Десять минут и обратно, а то замерзнешь и пойдет судорога…
Балканов кивнул, повернулся к воде спиной и помахал Ире, сидящей на носу лодки. Она улыбнулась и кивнула ему, потом махнула в ответ раскрытой ладонью. Её лицо сквозь стекло маски казалось сумрачным, загадочным… Взмах ее ладони успел унести с собой взгляд Балканова.
Брызги веером раскрылись над волнующейся поверхностью, сине-зеленая толща воды упруго расступилась под отяжелевшим телом. Тишина моментально заткнула уши холодными пальцами. Да, это было именно то, что он искал – глубина предоставляла такую возможность – услышать себя. Звук собственного дыхания – ритмичный, с протяжным посвистом – сопутствовал погружению в глубины Ладоги.
Перевернувшись на живот и, энергично работая перепончатыми ластами, Балканов вонзился в холодную струю. Пытаясь от неё уйти, нырнул ещё глубже и почувствовал, как сковывающий холод охватывает все тело. От холода заныли пальцы на руках, стали неметь плечи. Ему стало страшно и вместе с тем весело. Смерть ходила рядом, вокруг. Он мог играть с ней, как кошка с мышью. Или это она играла с ним? Стоило только сбросить с себя оцепенение, уйти глубже и попытаться освободиться от баллонов или хотя бы выплюнуть трубку загубника, и смерть леденящей струёй войдёт в легкие, и даже чувство самосохранения не успеет дать команду на всплытие.
Внезапно возникший страх заставил его приподнять голову и толчками уйти из засасывающего холода глубины. Он видел полоски света, пронизывающие воду и понял, что поверхность близка. Можно было плыть, попеременно заглядывая, то в бездну, то подымая глаза к манящему свету. Может это и есть смысл существования любого, отважившегося пуститься на поиски – возможность ощутить чередование глубины и поверхности, низа и верха. Перепады смыслов открывают новый, неведомый смысл.
Он еще раз попытался уйти вниз, в голубую толщу воды, пропарывая ее своим легким, но уже начинающим грузнеть телом. И тут глубина напомнила ему о себе – темное, удушающее кольцо низовых течений внезапно сжало тело в объятиях, выдавливая, как пасту из тюбика, последние запасы спокойствия. И тут же на смену уверенности в своих силах подкралась паника. Воздух заколебался в сжимающихся легких, забился в последнем порыве и куда-то исчез, выскочил в неведомое отверстие. Вместо него удушающим выплеском полоснул по сердцу испуг.
Андрей рванулся наверх, паника, стремительно перетекающая в страх, стала колоть ледяными иглами, вязать ноги, растекаться холодом в руках. Это была она – темная, неприрученная стихия страха. Разворошенная холодом, она выползла из норы и присосалась к нему, вошла в тело, в сердце, в мозг, пытаясь стать полновластной хозяйкой.
Стало не до жмурок со смертью, бравада ушла в никуда, растворились без остатка. Жажда жизни – безмерная , животная – толкнула его к верху. Андрей заработал руками, ногами, казалось, даже волосы на голове на мгновение превратились в тысячи крохотных плавников – стрелой пробившись сквозь тьму и вату начавшегося приступа, он выскочил на поверхность. Первым делом выплюнул загубник, схватил воздух ртом, втянул его в себя.
Солнце, висящее над озером, теплыми иглами проткнуло страх, он лопнул вместе с гулом, напирающим на барабанные перепонки: внутри потеплело, легкие задышали, зашевелились.
Он расслабился, и ладожская глубина тотчас показалась родной, близкой. Вода опять обманула.
Лодка качалась неподалеку. Увидев его голову, Ира замахала рукой:
– Плывите сюда!
Он уходил в глубину, провожаемый взмахом её руки, а вышел на поверхность, как будто притянутый тем же взмахом, зовом. Или это только ему казалось.
Стараясь сбить сердечные толчки ритмичным дыханием, Андрей доплыл до борта лодки, с помощью Реброва перекинул внезапно отяжелевшее тело, с облегчением скинул свинцовые баллоны, освободился от стягивающих плечи лямок.
Ира с улыбкой и гордостью смотрела на него – посланника глубин. В сущности, она была в чем-то права: он и в самом деле вернулся из глубины. Из глубины своего страха. И погрузился он в него по собственной глупости. В случившемся не было героизма – только саднящая досада и радость от того, что, наконец-то, все закончилось.
Промелькнула мысль о том, что сближение с этой девочкой тоже было бы нырком в глубину, щедрой местью своему возрасту, городу, женщине, которая пятнадцать лет называлась его женой. Хотя, почему местью?
Просто удовольствием. Счастьем…
– Машина на ходу?
Чубаров прищурился.
– А то! Как БТР перед атакой!
– Вера, тащи бабки!
Чубаров, бывший капитан-десантник, пришел к Андрею в девяносто седьмом. Когда –то он работал на себя. Но разорился, оказался слишком прямолинейным.
Бывший капитан не разбирался в людях. В помощниках у него всегда ходили вороватые бывшие прапорщики, обобравшие до нитки личный состав Советской армии, и, наконец-то, дорвавшиеся до личного имущества отставного капитана. Николай до поры до времени свято верил очередному проходимцу, старался не замечать его выходок и промашек, пока какой-либо прокол окончательно не выводил его из себя. Тогда бывший десантник действовал по-армейски стремительно и прямолинейно – разбивал «фасад лица» аферисту, отбирал документы и ключи от служебной машины, пинками выпроваживал дурака за пределы офиса, расположенного в бадаевских складах.
Не исключено, что кто-то из «прапоров», обиженных пинками и подзатыльниками( как же, в СА за то же самое их награждали орденами и медалями и с почестями отправляли на пенсию) делился информацией с пронырливыми «братками», ищущими очередную корову для дойки. Бывшему капитану предложили встретиться – Чубаров послал их подальше. Тогда в офис десантника заявилась бригада «отморозков», которым глава ООО «Синтез-Три» собственноручно навешал пилюлей. Конфликт Чубарова и обиженных им бандитов то гас, то разгорался. И если бы Николай решал свои дела втихомолку, возможно, братки, удивленные бесшабашностью бывшего вояки, отстали к чертям собачьим, утерли расквашенные рожи и нашли другого данника, более пугливого и сговорчивого. Но Чубаров после каждой стычки рассказывал о своих победах на всех углах. Авторитет «доильщиков» падал на глазах. Возмутившись поведением капитана, «братки» сделали заказ. Чубарову перебили ноги. Полгода лежал он в госпитале. Измочаленные деревянными битами кости плохо срастались. Жена, не выдержав безденежья и проблем, сбежала в Москву с директором финансовой компании, в которой работала бухгалтером. Пока Николай, проткнутой навылет аппаратом Иллизарова, лежал на больничной койке, прапора растащили последнее добро. Коля оказался не у дел.
Выйдя из госпиталя, какое-то время гонял машины из Финляндии, пока врачи не посоветовали сменить работу. Бывший капитан пришел к Балканову. Были они едва знакомы, но Андрей взял его на должность кладовщика.
Гоняя машины, Николай перезнакомился со всеми таможенниками и погранцами. Теперь раз в месяц Андрей посылал его в «Финку» с «налом» – капитан рассовывал «бабки» по нычкам и пер через границу, как танк. Были у него там свои люди; за небольшую мзду они делали вид, что ничего не видят.