Чтение онлайн

— Что касается японских требований…

Адмирал замолчал, его взгляд скользнул по лицам своих коллег.

— Мы уступаем Филиппины, Новую Гвинею и острова Микронезии. Остальное — неприемлемо.

Тишина.

Японский командующий не шелохнулся. Только его глаза, тёмные и непроницаемые, сузились.

— Это не обсуждение, — мягко сказал великий князь. — Это ультиматум.

Англичанин сжал кулаки.

— Мы не сдадим Австралию. Никогда.

— Тогда война продолжится, — русский голос звучал почти с сожалением. — И через год вы получите те же условия, но уже без возможности их обсуждать.

Адмирал закрыл глаза. В зале было так тихо, что слышалось его тяжёлое дыхание.

— У меня есть полномочия согласиться только на то, что я сказал.

Ямагата наконец заговорил. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень:

— Тогда мы возьмём остальное сами.

Минута молчания. Англичанин медленно поднялся.

— Мне нужно проконсультироваться с Лондоном.

— У вас есть два часа, — сказал великий князь.

Английская делегация отошла, и я покинул отель временно. Нервы играли не на шутку, и хотелось успокоиться. Город застыл в ожидании, и моего выхода из зала переговоров никто не заметил.

На улице я закурил. Японские травяные сигареты почти закончились, но вредная привычка уже начала образовываться. Нужно было бы бросить, пока она окончательно не закрепилась, но слишком колоссальные события произойдут через пару часов. Закончится первая война с такими масштабами. Они давно успели стать масштабнее потерь, которые человечество понесло во время завоевательных походов французов в Европе и даже Европейской войны пятидесятых годов прошлого столетия. Слишком война приобрела большие масштабы, и вскоре она может прекратиться. Да, этого желали не все офицеры, многие понимали, что мы можем войти во Францию, окончательно добить немцев, но здесь царствующее семейство имело слишком чёткую позицию — война должна закончиться в начале семнадцатого года к Рождеству.

— Господин!

Ко мне на улице подбежал мужчина, говорящий на французском. Он был одет в форму местной почтовой службы и протягивал мне запечатанный конверт.

— Господин, вам послание. — Почтальон передал мне конверт, затем достал листок из широкой сумки. — От Ольги Ермаковой. Доставить приказано срочно. Распишитесь, пожалуйста.

Я сделал быструю роспись карандашом по листу, после чего почтальон поклонился и поспешил удалиться. Я же разорвал конверт и моментально принялся читать переданное мне послание.

«Игорь, в Москве неспокойно. Одни празднуют победу, другие не верят в окончание войны. Рабочие активизировались и требуют, чтобы им облегчили условия труда. Некоторые офицеры и патриотические организации требуют продолжения войны до победного конца. Начались стычки между протестующими. В городе стала слышаться стрельба. Такие же сообщения поступают из западных городов. Я собираю двор, семью, и все мы отправляемся в Томск к твоей семье.»

Сообщение было удивительным. Конечно, я слышал, что не все довольны предстоящим миром, а многие рабочие устали, учитывая серьёзные потери среди мобилизованных рабочих. При этом ранняя зима и большие поставки продовольствия на фронт тоже не очень хорошо сказывались на ситуации с едой в тылу, но чтобы доходило до стрельбы… Этого я точно не мог никак ожидать. Стоило бы отправить письмо домой, чтобы там усилили меры охраны, ибо никто не знает, как обернётся ситуация, но количество бойцов увеличить точно не помешает.

Два часа ожидания прошли в гнетущей тишине. Женевское озеро, обычно переливающееся всеми оттенками голубого, сегодня казалось свинцовым под низкими декабрьскими тучами. В зале переговоров дымились недокуренные сигары в пепельницах, а на столе стоял нетронутый кофе — уже остывший, с жирной плёнкой на поверхности.

Британская делегация вернулась ровно через сто девятнадцать минут. Адмирал вошёл последним, его лицо было бледным, но непроницаемым. Он не сел, а остался стоять, опираясь руками о спинку стула, словно боялся, что ноги не выдержат тяжести произносимых слов.

— Его Величество Король… — голос его сорвался, и он сделал паузу, — соглашается на ваши условия.

Великий князь Александр Александрович медленно кивнул, не выражая ни торжества, ни удовлетворения. Лишь в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на усталую грусть.

— Но знайте, — продолжил адмирал, и в его голосе впервые за все переговоры прозвучали стальные нотки, — это не поражение. Это… перегруппировка.

Японский командующий едва заметно улыбнулся — тонко, как самурай, знающий цену таким угрозам.

— Британская империя умеет ждать, — адмирал выпрямился, и его глаза впервые за весь день загорелись прежним огнём, — и мы ещё вернёмся к этому разговору. В иных обстоятельствах. На иных условиях.

Великий князь поднялся со своего места. Два метра русского роста нависли над столом.

— Ждите, — сказал он просто. — Мы будем готовы.

Тишина в зале стала вдруг звенящей. Даже швейцарские часовые у дверей замерли, затаив дыхание. В этом молчании прозвучало нечто большее, чем конец войны — в нём родилось предчувствие новой, ещё неведомой эпохи.

А за окном, сквозь тяжёлые женевские тучи, вдруг пробился луч зимнего солнца. Он упал на карту мира, лежащую на столе, разделив её пополам — на старый порядок и новую реальность. Война закончилась.

Через двое суток Кремль горел.

Не так, как горел Берлин — не чёрным, ядовитым дымом пожарищ, а золотым, алым, белоснежным сиянием тысячи свечей, фонарей, хрустальных люстр. Москва ликовала. Вся — от Красной площади до Замоскворечья, от Арбата до Китай-города. Но здесь, в Грановитой палате, где своды, расписанные библейскими ликами, взирали на нас сверху вниз, праздновали не просто победу — праздновали новую эпоху.

Я стоял у резных дубовых дверей, пропуская вперёд генералов, сановников, князей церкви. Мой мундир — тёмно-зелёный, с Георгием на шее и новеньким орденом Святого Андрея на груди — ловил отблески света. Но даже его золотое шитьё меркло перед тем, что творилось внутри.

Палата дышала жаром сотен тел и огней. Столы, покрытые алыми скатертями, ломились от снеди: горы жареных лебедей с позолоченными клювами, целые кабаны с яблоками в зубах, пирамиды фруктов, привезённых с юга — апельсины, лимоны, виноград, которых Москва не видела три года войны. Вина — французские, испанские, крымские — лились рекой. Казалось, сама Россия, истощённая, израненная, решила в эту ночь забыть про голод и лишения, упиться победой до дна.

В центре зала, на возвышении, под иконой Спаса Нерукотворного, стоял трон. Пустой.

— Его Величество выйдет через час, — шепнул мне в ухо адъютант.

Я кивнул. Царь любил эффектные появления. А пока палата жила своей жизнью. Вот Бочков, с ещё не снятой повязкой на руке, обсуждает что-то с митрополитом. Вот японский посол, в непривычном европейском фраке, с вежливой улыбкой пробует блины с икрой. Вот старый князь Голицын, которому должно быть под девяносто, поднимает бокал шампанского дрожащей рукой — он помнил ещё Европейскую войну, помнил смерти и тяжести сражений.