Чтение онлайн

— Зато пехота пройдёт.

Спор разгорелся с новой силой. Кто-то кричал про фланговые удары, кто-то — про то, что надо просто завалить город трупами, пока немцы не кончатся. Я закрыл глаза. За этими голосами мне слышался другой звук — глухой гул канонады, который уже неделю не умолкал над Берлином.

Наконец, я стукнул кулаком по столу:

— Хватит. Соглашусь с планом Бочкина. Лучше подготовить переправу. Мы можем застрять там слишком надолго, но этого нам позволить нельзя. Британцы сейчас сражаются с японцами в Тихом океане, маневрируют между островов, наши дивизии с Востока перетянулись в Индию, но чем дольше мы сражаемся, тем сложнее будет война и тем хуже будет нашей собственной экономике. Уже сейчас есть дефицит боеприпасов, и чем дольше мы воюем, тем больше будет этот кризис усугубляться, а обороты наступления нельзя сбавлять. Если мы слишком надолго задержим дивизии вокруг Берлина, то наше наступление вглубь страны окажется под угрозой срыва. Всё утыкается во время. Оно сейчас играет не на нашу сторону. Итальянцы уже тянут резервы — они слабы, но никого не стоит недооценивать. Всегда велик шанс того, что мы не учтём какой-то аспект и получим очередную проблему. Болезнь их уже не берёт, а мы не можем ждать очередной возможности для удара.

— Это бы уже великому князю решать, а лучше императору, — резонно заметил Бочкин.

— Его санкции я получу, но мне нужен конкретный разработанный план. Решайте и будем действовать. Отряды поведу в штурм лично.

Я стоял на носу плота, чувствуя, как его доски слабо покачиваются под ногами, и прислушивался к тихому плеску вёсел. Впереди, в этой слепой белизне, должен был быть берег — тот самый, где немцы уже приготовили нам встречу.

Переправа началась в третьем часу ночи. Первыми пошли два десятка лодок с гренадерами — лучшими из моих стрелков, теми, кто уже прошёл сквозь ад под Прагой и Веной. За ними потянулись плоты с пулемётными расчётами и сапёрами. Всё делалось в полной тишине: ни всплеска, ни звяканья железа, ни случайного кашля. Даже раненые, которых несли на обратных плотах, стискивали зубы, чтобы не застонать.

И всё равно немцы нас ждали.

Первая вспышка осветила туман жёлтым огнём где-то справа. Потом раздался хлопок, и я успел подумать: «Фальшфейер?» — но в следующий миг вода впереди вздыбилась от взрыва.

— Мины! — кто-то закричал за моей спиной.

Река ожила. Взрывы рвали поверхность Шпрее один за другим, поднимая фонтаны ледяной воды. Плот рядом с нами переломился пополам, и люди, не успев даже вскрикнуть, исчезли в чёрной пучине. Лодка слева от нас вдруг резко дёрнулась вверх — её выбросило на поверхность, как щепку, и я увидел, как бойцы, словно куклы, разлетаются в разные стороны.

— Греби! Греби, сукины дети! — орал унтер рядом со мной, но его голос тонул в рёве новых взрывов.

Немцы били не только минами. С берега застрочили пулемёты — сначала один, потом второй, третий. Пули цокали по дереву плотов, вгрызались в тела. Кровь тёмными пятнами расплывалась по воде.

— На берег! На берег!

Наш плот дёрнулся, ударившись о что-то твёрдое. Я едва удержался на ногах, но рядом двое бойцов свалились в воду. Один из них сразу пошёл ко дну — видимо, раненый. Второй отчаянно забарахтался, но тут из тумана вынырнула тень немецкого окопа, и очередь из автомата скосила его на месте.

Я спрыгнул в ледяную воду, по грудь, и побежал вперёд, паля из револьвера в сторону вспышек выстрелов. За мной, хрипя и спотыкаясь, высаживались остальные. Кто-то кричал, кто-то молча падал, сражённый пулей, а потом случилось худшее.

Слева, из-за поворота реки, донёсся гул моторов. Я обернулся и увидел, как из тумана выплывают тени — немецкие катера. Их было три или четыре, маленькие, юркие, с пулемётами на носу. Они шли прямо на середину переправы, где ещё держались наши плоты с подкреплением.

— Огонь по катерам!

Но было уже поздно. Пулемётные очереди прошили плоты, как нож масло. Люди падали за борт, плоты разваливались, а катера, развернувшись, дали второй заход. Один из них пронёсся так близко, что я видел лицо немецкого пулемётчика — молодого, с ожесточённо сжатыми губами.

Наша переправа превратилась в бойню. Я лежал в грязи на берегу, сжимая в руках наган, и смотрел, как горят остатки плотов. Где-то там, в ледяной воде, тонули мои люди. Где-то там умирал наш план.

И в этот момент с нашего берега ударили слитной очередью пулемёты. Сначала я подумал — свои ошиблись, бьют по своим. Но нет — огонь был прицельный, яростный. Один из катеров вдруг дернулся, из его борта вырвался язык пламени, и он начал медленно крениться.

Я обернулся. Из тумана на нашем берегу выезжали всадники — десятки, может, сотни. Они спешивались прямо в воду, стреляя из карабинов и ручных пулемётов. Один, седой усач в папахе, стоял по колено в воде и строчил длинными очередями из автомата.

Немецкие катера запаниковали. Один резко развернулся, подставляя борт, и тут же получил очередь в мотор. Второй, объятый пламенем, выбросился на мель.

— Ура-а-а!

Крики казаков слились с рёвом боя. Они шли вперёд, не обращая внимания на пули, таща за собой на верёвках новые плоты с боеприпасами.

Я поднялся с места, выхватил, взвёл курок револьвера и заорал:

— Вперёд! За мной!

Немцы не ожидали такого напора. Их пулемётные гнёзда одно за другим замолкали под натиском казачьих шашек и штыков. Мы вгрызались в берег, метр за метром, отвоёвывая плацдарм. Казаки тем временем уже наводили переправу для пушек. Я видел, как они, стоя по пояс в воде, передавали из рук в руки доски, под огнём, под крики раненых.

— Ваше сиятельство! — ко мне подбежал молодой хорунжий, лицо в пороховой копоти. — Батареи подтягиваем! Через полчаса будет поддержка!

Когда рассвело, плацдарм был наш. Казаки, промокшие до нитки, но не утратившие боевого задора, уже рыли окопы на захваченном берегу. Артиллеристы подтягивали лёгкие пушки — теперь немцам предстояло узнать, каково это, когда бьют с обоих берегов. Я стоял у воды, глядя, как течение уносит обломки плотов и касок. Где-то там, в глубине, лежали и наши, и немецкие солдаты — навсегда слившись с этой проклятой рекой.

Из общей массы казаков выделилась знакомая здоровенная фигура со шрамом на лице. Он шагал быстро, несмотря на холод, прямо на ходу отворачивая металлическую крышку с горлышка алюминиевой фляги.

— Выпей, княже! Холод водку боится!

Водка обожгла горло.

— К вечеру подойдут основные силы, — сказал я, возвращая флягу. — Готовь людей, Семён. Холод нас не остановит. Единожды Берлин брали и ещё раз возьмём!

— И как тебе казачество? Лихие? — Семён улыбнулся в усы.

Я посмотрел на группу усачей, которые, сидя на корточках, чистили захваченные у немцев пулемёты.

— Лучше.

Берлин встретил нас огнём. Мы вошли в предместья на рассвете, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь дым пожарищ. Казалось, сам воздух здесь был пропитан порохом и кровью — густой, тяжёлый, обжигающий лёгкие при каждом вдохе.

Первая линия обороны немцев проходила по ряду кирпичных домов, превращённых в крепости. Каждое окно было бойницей, каждый подвал — огневой точкой.

— Штурмовые группы, вперёд! — мой голос прозвучал хрипло после бессонной ночи.