Чтение онлайн

Казаки рассыпались цепью, прижимаясь к развалинам. Я видел, как молодой есаул Семёнов перебежками движется к двухэтажному дому с выбитыми стёклами. Его люди несли шанцевый инструмент и связки гранат — всё, что нужно для ближнего боя.

Казаки первыми ворвались в узкие улочки рабочего квартала. Я видел, как они спешивались прямо под огнём, как их шашки сверкали в дыму, когда они выламывали двери и исчезали в тёмных проёмах домов. Через мгновение из этих дверей вырывались звуки ближнего боя — глухие удары прикладов, хриплые крики, одиночные выстрелы в упор. Потом появлялись они сами — с окровавленными клинками, с трофейными гранатами за поясом, таща за шиворот пленных или просто выбрасывая на мостовую немецкие тела.

Пехота шла за ними, очищая дом за домом. Это была страшная работа. В подвалах сидели фольксштурмовцы — старики и мальчишки с фаустпатронами. Они выскакивали из темноты, стреляли в спины нашим бойцам и тут же гибли под автоматными очередями. В одной из квартир мы нашли пулемётное гнездо — немцы разобрали пол и установили MG-08 так, чтобы он простреливал всю улицу. Они били до последнего, пока казачий урядник не зашёл с чёрного хода и не бросил в комнату гранату.

Особенно тяжело пришлось на кладбище. Немцы превратили его в укрепрайон — склепы стали дзотами, надгробия — укрытиями для снайперов. Наши цепи залегли перед чугунными воротами, не решаясь подняться под убийственным огнём. Тогда казаки пошли на хитрость — они обошли кладбище с тыла, перелезли через стену и ударили с фланга. Я видел, как седой есаул в выцветшем бешмете вёл своих людей в атаку между могил, как его шашка рубила воздух, указывая направление. Они очищали склеп за склепом, забрасывая их гранатами, не давая немцам перегруппироваться.

К полудню мы прорвались к фабричному кварталу. Здесь немцы подготовились особенно тщательно. Кирпичные корпуса были превращены в крепости — окна заложены мешками с песком, на крышах установлены пулемёты, в цехах оборудованы огневые точки. Первая атака захлебнулась в крови — наши цепи буквально скосил перекрёстный огонь.

Тогда подтянули орудия. Пушки били прямой наводкой, вышибая кирпичные стены, но немцы продолжали стрелять даже из-под завалов. Пришлось пускать в ход огнемёты. Страшное это было зрелище — языки пламени лизали оконные проёмы, из которых вдруг выскакивали человеческие факелы, катаясь по земле и дико крича.

В одном из цехов завязалась рукопашная. Немцы, загнанные в угол, бросились в последнюю контратаку. Казаки встретили их клинками — в тесном пространстве между станками развернулась кровавая сеча. Я видел, как молодой казак, не старше двадцати, срубил офицера, но тут же сам рухнул, сражённый пулей в спину. Видел, как урядник Кривошеев, могучий детина с шрамом через всё лицо, один держал проход, отбиваясь шашкой от трёх немцев, пока не подоспели свои.

К вечеру фабрика пала. Мы потеряли сотни людей, но плацдарм был расширен. На улицах лежали тела — наши и немецкие, иногда переплетённые в смертельных объятиях. Санитары осторожно перешагивали через них, выискивая раненых.

Я сидел на ящике из-под снарядов, курил и смотрел, как вдалеке, за дымом пожарищ, вырисовываются контуры берлинских шпилей. До центра оставалось ещё несколько километров таких же боёв, таких же потерь.

Семён поднёс мне котелок с трофейным шнапсом.

— За победу, ваше сиятельство?

Я отхлебнул, обжёг горло, покачал головой:

— За тех, кто сегодня остался там.

— И за тех, кому ещё предстоит остаться, — вторил мне Семён.

Конец ноября встретил нас пронизывающим холодным ветром и жаркими боями за каждый дом, который встречался на нашем пути. Город горел — не так, как горят обычные деревни, единым яростным пламенем, который перекидывался с дома на дом, а медленно, степенно, упорно, напоминая гигантскую печь, в которую постоянно подбрасываются новые сухие поленья. От Тиргартена до Александерплац тянулись чёрные шрамы пожарищ, перемежающиеся островками ещё уцелевших домов, из которых то и дело вырывались короткие пулемётные очереди или одиночные хлопки винтовок.

Наши орудия не умолкали ни днём, ни ночью, накрывая врага мощными залпами из всех орудий. Тяжёлые осадные мортиры методично перемалывали квартал за кварталом, превращая баррикады в груду щебня, а пулемётные гнёзда — в кровавое месиво под сплошными обломками. Я находился на наблюдательном пункте в полуразрушенной протестантской церкви и через стереотрубу наблюдал, как очередной снаряд попадает в здание рейхстага — огромная вспышка, потом медленно поднимается дымный «гриб», и ещё один кусок выгнутого фронтона с грохотом обрушивается вниз. Но даже сквозь этот ад немцы продолжали стрелять — из подвалов, из канализационных люков, из груды развалин, где всего час назад стоял жилой дом. Если раньше стреляли из винтовок, пулемётов и редких трофейных автоматов, то сейчас к ним присоединились удары ружей, осыпающих солдат мелкой дробью из окон.

Тяжёлые танки и бронетранспортёры шли вперёд, но город пожирал их одного за другим. Сегодня утром я видел, как «Тур» второй роты подорвался после прямого попадания пушки, замаскированной в руинах — сначала яркая вспышка, башня неестественно дёрнулась, и из всех щелей вырвалось пламя вперемешку с плотным чёрным дымом. Экипаж не успел даже отпереть люков, а об эвакуации не могло даже идти речи. Чуть дальше встряла ещё одна машина, но на этот раз лёгкий броневик на колёсно-гусеничной тяге. Сначала подростки из ополчения забросали его коктейлями с зажигательной смесью, а потом показала себя новинка этой войны, появившаяся слишком поздно — противотанковые ружья. Они били молотком, создавая в броневых листах машин широкие дырки, сразу же доводя их до состояния, когда выйти из боя не представлялось возможным. Оружие совершенно копеечное, но оказавшееся крайне эффективным против дорогостоящих броневиков и даже против укреплений. Казаки попытались прорваться на помощь, но пулемётный огонь с чердака отрезал их — пришлось отступать, оставляя десант на верную смерть.

Кольцо сужалось. С севера двинулись сибирские полки — бородатые и крепкие мужики в дорогих полушубках, несущие на плечах пулемёты и автоматы с моих томских фабрик. С юга, прямо через топи, давили уральцы, предпочитавшие в своём натиске штыки и гранаты, вместо сложной и долгой перестрелки. На востоке артиллеристы выкатывали орудия до такого состояния, чтобы можно было стрелять прямой наводкой, и били они почти в упор, не обращая внимания на ответный, слишком редкий и разрозненный огонь.

Особенно тяжёлые бои шли у канала. Немцы превратили набережную в непрерывную линию обороны — каждый мост заминирован десятками килограммов тротила, каждый дом укреплён всем, что только можно было отыскать в городе. Наши первые атаки, которые пытались проводить с наскока, захлебнулись в крови — цепи просто выкашивало перекрёстным огнём со стороны обеих улиц. Тогда сапёры под покровом ночи навели понтонные переправы, но немцы заметили их и открыли шквальный огонь. Вода в канале почернела от крови, а утром мы увидели, как течение медленно под льдом несёт вниз по течению перевёрнутые понтоны и тела погибших.

Но прорыв всё же случился, хотя этого достичь было сложно. Где-то в третьем часу ночи унтер-офицер Глухом вместе с десятком добровольцев переплыл канал по трубам от теплотрассы. Они смогли закрепиться на противоположном берегу, отбиваясь огнём автоматов и гранатами, пока не подошло подкрепление. К моменту, когда забрезжил рассвет, появился плацдарм — крошечный, всего в несколько домов, но за них держались как за последний рубеж, понимая, что второй раз хитростью воспользоваться банально не получится и следующие штурмы обернутся куда большими потерями.

Немцы контратаковали пять раз, и с каждой попыткой их ярость только усиливалась. В последний раз они бросили в бой последние резервы — полицейские батальоны и моряков с затопленных кораблей, которые прибыли в столицу не так давно из города Киль. Они шли в полный рост, с криками «За кайзера!», не обращая внимания на потери. Наши пулемёты раскалились докрасна, стреляя почти без перерыва, а когда кончились патроны, казаки пошли в контратаку с шашками.

К полудню мы расширили плацдарм. Артиллерия переправилась по новому мосту, который сапёры построили под огнём, и теперь могла бить прямо по центру города. Первые снаряды упали на Вильгельмштрассе — там, где ещё вчера заседало немецкое командование.