Чтение онлайн

Барсук головы не поднимает, себя бранит: «Почему, шум в своём доме услыхав, сам туда не заглянул? Для чего пошёл на весь Алтай кричать?»

А заяц знай себе спит-храпит.

Рассердился барсук да как пихнёт его:

— Пошёл вон! Кто тебе здесь спать позволил?

Проснулся заяц — глаза чуть не выскочили, перекосились! И волк, и лисица, рысь, росомаха, дикая кошка — все когтистые звери здесь…

«Ну,— думает заяц,— будь что будет!»

И — прыг барсуку в лоб. А со лба, как с холма, опять скок! — и в кусты.

От белого заячьего живота побелел лоб у барсука. От задних заячьих лап прошли белые следы по щекам.

Звери ещё громче засмеялись:

— Ой, барсу-у-ук, какой ты красивый стал! Хо-ха-ха!

— К воде пойди, на себя посмотри!

Заковылял барсук к лесному озеру, увидал в воде своё отражение и заплакал:

«Пойду медведю пожалуюсь».

Пришёл и говорит:

— Кланяюсь вам до земли, дедушка медведь! Защиты у вас прошу. Сам я этой ночью дома не был, гостей не звал. Громкий храп услыхав, испугался… Скольких зверей обеспокоил, сам свой дом порушил. Теперь, посмотрите, от заячьего белого живота, от заячьих лап щёки мои и лоб побелели. А виноватый без оглядки убежал. Это дело рассудите.

Взглянул медведь на барсука. Отошёл подальше — ещё раз посмотрел да как зарычит:

— Ты ещё жалуешься? Твоя голова раньше чёрная была, как земля, а теперь белизне твоего лба и щёк даже люди позавидуют. Досадно, что не я на том месте стоял, что не моё лицо заяц выбелил. Вот это жаль! Да, жалко, обидно…

И, горько вздыхая, побрёл медведь в свою берлогу.

А барсук так и живёт с белой полосой на лбу и на щеках. Говорят, привык он к этим отметинам, даже похваляется:

— Вот как заяц для меня постарался! Мы теперь с ним на веки вечные друзьями стали.

Ну, а что заяц говорит, этого никто не слыхал.

ДОБРАЯ КЕДРОВКА*

К осрни бурый медведь толстый, ленивый стал, шерсть у него как маслом намазанная лоснится. Он по лесу не спеша ходит, через тонкие колоды переступает, а увидит бревно потолще — в обход идёт, ему лень шагнуть повыше.

Посреди лесной поляны стоял могучий кедр. Шишки па том кедре тяжёлые, спелые, от их тяжести ветки к земле гнутся.

Медведь губы языком облизал, вздохнул даже:

«Ох и сладки, должно быть, в этих шишках орехи…»

А лапу поднять ему лень.

Вдруг — хлоп — шишка! Стукнула медведя по темени, упала к ногам.

Поднял её медведь, выбрал орехи, съел. Снова вверх глянул, не упадёт ли оттуда ещё, и увидал рябую птичку, кедровку.

— Ой, великий медведь! — пискнула птичка.— Я вам лучшую П1ишку сбросила…

Перья у кедровки взъерошились, голос дрожит.

Она сидела на ветке, клевала орехи, нечаянно уронила шишку, шишка стукнула медведя.

Испугалась кедровка, даже взлететь не посмела, не шевелясь сидит.

— Почтеннейший, уважаемый медведь! Я для вас эту шишку всё лето от птиц и зверей береппа. Могу ещё десять шишек сбросить, если пожелтаете…

— О-о, вот гостеприимная, вот добрая птица…

От этой похвалы кедровка совсем счаст.Ш1вая стала.

А медведь орехами хрустит да приговаривает:

— Мы с тобой теперь на веки вечные друзья. Если хочешь, можешь дядей меня называть. Только, пожалуйста, потрудись для медведя-старика, еще шишек посшибай, да тех, что потя-жело.

Кедровка голову набок склонила, одним глазом на медведя глянула — ничуть, оказывается, не страшно — и молвила:

— Милый дядя медведь, вы только взгляните на меня! Много ли я своим клювом шишек для вас сшибу? Вот если бы вы и сами немного постараюсь…

— Это можно бы, можно было бы ветки потрясти, да шиш-ки-то нокатятся по всей поляне, где уж мне, старику, их собрать.

— Э-э-э, дядюшка! Бьши бы шишки, а сборщики найдутся. Для нас, кедровок, эта работа привычная. Только мне за вами не поспеть, не управиться одной. Если позволите, я родпю свою позову.

— Зови.

Кедровка взлетела на вершину лиственницы, раза два крикнула, и все её родпые, все знакомые слетелись на поляну.

Вот принялся медведь ветки трясти, шишки сбивать: всеми четырьмя лапами работает, головой помогает. Когда на кедре не осталось ни одной шишки, медведь сел отдохнуть. Смотрит — на поляне ни птиц, ни шишек. Лишь одна недозрелая под кедром валяется.

И к этой последней добрая кедровка не постыдилась подлететь.

Схватила и унесла.

Рассердился медведь, хотел беркуту на кедровку пожаловаться, да стыдно ведь признаться, что такая маленькая пичужка такого могучего зверя обидела.

— Ладно,— махнул лапой медведь,— ешьте эти орехи, ешьте! Сколько бы вы ни съели, всё равно останетесь такими же малыми пичугами. Ани сейчас вот какой толстый, а к зиме ещё толще буду!

ДВЕ ОДЁЖКИ*

От жаркого весеннего солнца, от злого весеннего ветра сморщился снег, съёжился. Стала земля обнажаться, стала трава пробиваться.

И звери, и птицы весне рады, только белый заяц плачет:

— Снег, снег, не уходи! Меня, белого зайца, не покидай! Всю зиму я в твоём белом пуху ямки рыл, от мороза спасался, от врагов хоронился… На тёмной земле, в зелёной траве меня, белого, всякий увидит, каждый обидит. Снег, снег, не уходи! Меня, белого зайца, не покидай!

— Остаться здесь не могу, а шубу твою белую, если желаешь, с собой унесу. Ты сшей на лето бурую поддёвку. Зимой я, снег, опять приду, белую шубу твою тебе принесу.

Так они и делают. Снег, уходя, берёт с собой заячью белую шубку. Всё лето, всю осень бегает заяц в бурой поддёвке, а к зиме снег приносит зайцу белую одёжку.

ЖАДНЫЙ ГЛУХАРЬ*

Роняет берёза золотую листву, золотые иглы теряет лиственница.

Дуют злые ветры, падают холодные дожди. Лето ушло, осень пришла.

Птицам время в тёплые края лететь.

Семь дней на опушке леса в стаи собирались, семь дней перекликались:

— Все ли тут? Тут ли все? Все иль нет?

Только глухаря не слышно, глухаря не видно.

Стукнул беркут свопм горбатым клювом по сухой ветке, стукнул ещё раз н приказал серой кукушке:

— Позови глухаря, пусть поторопится.

Полетела кукушка в лесную чащобу.

Глухарь, оказывается, здесь — на кедре он сидит, орехи из шишрк лущит.

— Уважаемый глухарь,— сказала серая кукушка,— все птицы в тёплые края собрались. Уже семь дней вас одного дожидаемся.