Чтение онлайн

Тут и пашей сказке конец.

БОГАТЫРЬ КУЛАКЧА

Жил-был когда-то в берестяном аиле старик Кураны со своею старухой. Зубы у старика пожелтели, кожа высохла, бородёнка белая стала, как у белого козла. Но сам старик быстрый, лёгкий был, всякое дело у него спорилось. К старости спина у него сол нулась, и прозвали его Кураны-горбатый.

Не было у стариков ни земли, ни скота, а всё их имение — пегий конь. Ноги коня с годами длинной шерстью, как мохом, обросли, грива, словно инеем подёрнутая, поседела. Верхом на пегом коне старик Кураны пас неисчислимые стада Чада к-пая.

Вот однажды заболела старуха, и пошёл старик к Чадак-паю. Низко ему поклонился:

— Помогите нам.

На стойбище Чадак-пая шёл большой пир, гости мясо ели, чай пили.

— Помогу, помогу. Такому верному пастуху как не помочь? — сказал Чадак-пай.— Мы сегодня двадцать баранов зарезали,— возьми себе все сорок бараньих ушей, сваришь своей старухе похлёбку.

Пришёл Кураны домой, поставил котёл на очаг, налил воды и высыпал туда бараньи уши. Здесь ушки согрелись, проклюну-¦тгись у них глазки, пробились ножки, ручки. Выскочили они из котла, стали по аилу бегать, скакать.

Старуха засмеялась, болезнь ушла.

Сначала старики ушкам обрадовались, потом устали, спать легли и ушек всех под одно одеяло уложпли.

Утром уехал Кураны на пастбище, вечером возвращается, а старуха и говорит ему:

— Беда с этими ушками: суп едят — обжигаются, спать лягут — дерутся, встанут — через костёр прыгают. Того и гляди, в огонь попадут!

— Ничего не поделаешь, надо терпеть.— сказал старик,— куда их денешь? Была бы на них шерсть, пустил бы их на волю.

И тут ушки встали на четыре лапки, обросли шерстью, выпустили хвосты, обернулись сусликами и убежали.

— Ох, ах! — запричитала старуха.— Что ты натворил, старик, своим длинным языком! Обиделись ушки и нас покинули. Хоть бы один остался, был бы он нам вместо сына.

— А я остался! — вдруг услышали старики тонкий голос.— На меня чашка опрокинулась!

Подняли чашку, а под ней, оказывается, малыш сидит. Обрадовались старики, имя своему малышу дали — Ушко-Кулакча.

Был Кулакча так мал, что мог верхом на черенок ножа сесть, в опрокинутой чашке будто в аиле жил. Никогда не унывал, песни пел, смеялся.

Алтайские сказ1.и 65

Вот однажды сказал своему сыночку старик Кураны:

— Милый Кулакча, нам совсем есть нечего. Я поеду верхом в соседнее стойбище, попрошу там у людей хоть горсть ячменя, а ты вместо меня выгони скот на пастбигце.

Утром овцы сами к сладкой траве, к чистой воде поспешили. Но как их вечером к стойбищу пригнать?

В густой траве пастушка Кулакчу не видно, у звонкой реки голоса его не слышно.

Подошёл Кулакча к вожаку-козлу, забрался к нему в ухо да как крикнет! Испугался козёл, побежал к стойбищу, овцы за ним.

Увидал Чадак-пай овец, а пастуха ^eт. Чадак-пай как Ка-тунь-река у камней зашумел, как буран загремел:

— Где Кураны-горбатый? Почему скот без пастуха?

От этого страшного крика малыш Кулакча на землю упал, спрятался в норке своего братишки-суслика и сидит там.

— Эй, рабы! — закричал Чадак-пай.— На коней садитесь, на пастбище скачите, Кураны-горбатого ко мне пршзедите.

Трое рабов вскочили иа коней, поскакали на пастбище, по Кураны там нет. Помчались к берестяному аплу — там у костра сидела старуха.

— Эй, старая,— закричали рабы,— где Кураны-горбатый?

— Пошёл у людей ячменя просить…

Рабы опять на коней вскочили, вернулись к Чадак-паю, повторили, что слышали, да ещё от себя, рабьи души, прибавили:

— Повелишь из-под .чемли его вытащить — рытащим, повелишь с неба достать — достанем, но иа пастбище мы его не наш.™.

Чадак-пай руками толстые бока подпирает, правую ногу в красном сапоге вперёд выставил, нижнюю губу выпятил, глаза его, как ядовито-жёлтые озёра, зубы его, как волчьи клыки. Он усы погладил и произнёс:

— Перелётная птица к своему гнездовью возвращается. Беглый раб обратно к хозяину придёт. За то, что трёх коней своих напрасно потревожил, накажу старика Кураны.

Так пригрозил и пошёл в свой белый шатёр.

Когда все люди разбрелись по стойбищу, вылез Кулакча из порки, отряхнулся и побежал домой.

Старик Кураны, оказывается, уже здесь, у костра сидит, трубку курит, а старуха кашу успела сварить.

— Здравствуй, сынок,— сказали старики,— видишь, добрые люди нас пожалели, ячменя дали.

Кулакча поел, залез под опрокинутую чашку — спать не спит, лежать не лежит.

Вот слышит он топот коня, вот слышит он голос Чадак-пая:

— На кого вчера скот мой оставил, Кураны?

У старика руки дрожат, коленки друг о дружку стучат, голова поникла. CjioBa в ответ сказать не смеет.

А Чадак-пай нахмурил брови:

— Вчера трое моих рабов верхом на быстрых конях тебя, Кураны-горбатого, искали, коней чуть до смерти не загнали. Копи вспотели, изо рта пена хлопьями падала. За пот и пену трёх коней ты, Кураны, будешь три месяца даром работать.

Поднял плеть и ускакал.

— Кто теперь голодных нас накормит,— запричитала старуха,— кто холодных согреет?

Тут Кулакча вышел из-под чашки и сказал:

— Холодных вас я обогрею — костёр зажгу. Голодных вас я накормлю — пищу добуду. Посадите меня верхом на пегого коня.

Подняла старуха своего сыночка, посадила верхом на палец, дала вместо повода оленью жилу:

— Скачи, скачи, мой сын, Кулакча-богатырь.

Сдвинул брови Кулакча и сказал густым голосом:

— Завтра утром заседлайте коня, приторочьте к седлу пустые Сумины.

Так сурово-сердито он говорил, что родители не посмели ослушаться. Приказал Кураны своей старухе сшить сыночку новую шапку с двумя шёлковыми кисточками. Утром посадили его на коня, и поехал Кулакча, держась за гриву.

Медленно переступает мохнатыми ногами пегий конь. Идёт 110 синим горам, по белым пескам, по чёрным камням, по густой траве. Большие реки мелкими бродами переходит, через быстрые ручьи шагает, не забрызгав копыт.

Кулакча песни поёт о высоких горах, о чистых ключах, о Катуни-реке. Так с песней пришли на стойбище, где аилы, как стога, тесно др}т подле друга стоят.