Алтайские сказки
Шрифт:
А медведь просунул свою огромную лапу в бурундукову кладовую, захватил горсть орехов, сжевал.
— Э, ма-аш! Говорил я: бурундук — хозяин добрый.— Медведь даже прослезился.— Видно, нз пришло моё время умирать. Поживу ещё на белом свете…
Опять сунул лапу в кладовую — орехов там полньш-полно!
Поел, погладил себя по животу:
«Отощавший мой желудок наполнился, шерсть моя как золотая блестит, в лапах сила играет. Ещё немного пожую, совсем окрепну».
И медведь так наелся, что стоять не может.
— Уф, уф… Сыт я, сыт-пересыт, выше головы сыт. И сердце те’перь, н печень у меня чистые, и голова ясная…
На землю сел, думает:
«Надо бы этого запасливого бурундука отблагодарить. Хорошо было бы что-нибудь на память ему подарить».
Почесал лапой за ухом:
«Эх, когда я из своей берлоги выходил, ничего с собой не захватил. II трубку, и кисет, и нож — всё дома оставил. Даже щепотки соли не взял. Э-э, ма-а-аш, что же теперь делать?.. Ладно, хоть спасибо ему скажу,— решил медведь.— Да где же он?»
— Эй, хозяин, отзовитесь!
А бурундук ещё крепче рот свой зажимает.
«Стыдно будет мне в лесу жить, если, чужие запасы съев, я даже доброго здоровья хозяину не пожелаю»,— подумал медведь.
Заглянул в норку и увидел бурундуков хвост.
— Э-э-э, ма-а-аш,— обрадовался медведь,— хозяин-то, оказывается, дома! Благодарю вас, почтенный. Спасибо, уважаемый. Пусть закрома ваши никогда порожними не стоят, пусть желудок ваш никогда от голода не урчит… Позвольте обнять вас, к сердцу прижать.
Бурундук по-медвежьи разговаривать не учился, медвежьих слов он не понимает. Как увидел над собой когтистую большую лапу, закричал по-своему, по-бурундучьн: «Брык-брык, сык-сык1» — и выскочил было из норки. Но медведь подхватил его своей могучей лапой, к груди прижал и речь свою медвежью дальше ведёт:
— Спасибо, дядя, голодного меня вы накормили, усталому
мне отдых дали. Неслабеющим, сильным будьте, под урожайным богатым кедром всегда живите, пусть дети ваши, и внуки, и правнуки нужды-голода не знают…
«О-о, какой страшный голос,— дрожит бурундук,— о-о, какое грозное рычание…»
Освободиться, бежать хочет, медвежью жёсткую лапу своими коготками изо всех сил скребёт, а у медведя лапа даже не чешется. Ни на минуту не умолкая, он бурундучку хвалу поёт:
— Я громко, до небес, благодарю, тысячу раз спасибо говорю! Взгляните на меня хотя бы одним глазом…
А бурундук ни звука.
— Э, ма-аш! Где, в каком лесу росли вы? На каком пне воспитывались? Спасибо говорят, а он ничего не отвечает, глаз своих на благодарящего не поднимает. Улыбнитесь хоть немножко!
Замолчал медведь, голову склонил, ответной речи ждёт, а бурундук думает:
«Кончрш рычать, теперь он меня съест».
Рванулся из последних силёнок и выскочил!
От пяти чёрных медвежьих когтей заструились по спино бурундука пять чёрных полос. С той поры и носит бурундук нарядную шубку. Это медвежий подарок.
ЛЯГУШКА И МУРАВЬИ*
Жнла-была лягушка. Она жила в маленьком круглом озерке.
Вот однажды вышла из своего дома и прыг-скок по берегу, прыг-прыг — в лес заглянула, скок-скок — дорогу домой потеряла.
Метнулась туда, сюда и попала на муравьиную тропу.
Муравьи десятками вскочили ей на спину, сотнями вцепились в живот.
— Ква-а,— заплакала лягушка,— кво-о… Ка-ак не стыдно заблудившегося обижать, голодного кусать?
Муравьям стало совестно. Спрыгнули они на землю, низко лягушке поклонились:
— Уважаемая тётушка! Пожалуйте к нам в гости — пищу нашу отведайте, питьё наше пригубьте.
Пришла лягушка к муравьям, села на почётное место. Ела и пила, песни пела и беседу вела, о чём говорила, сама не поняла — так много мёду выпила.
Кто постель стелил, она не знает, на чём спала — не ведает.
Проснулась лягушка, когда солнце высоко поднялось. Муравьи давным-давно на работу ушли, только один муравьишка замешкался — он после вчерашнего пира чашки-ложки убирал.
— Пожалуйста, влезь на эту лиственницу,— попросила лягушка,— кругом посмотри. Не увидишь ли ты, в какой стороне мой дом, моё кр^тлое озеро…
Муравей влез на дерево, во все стороны посмотрел и говорит:
— Вон там, на западе, блестит ваше озеро. Если хотите, провожу вас туда самой короткой дорогой.
— Ка-какой ты добрый! — обрадовалась лягушка.— Пойдём, пойдём скорее. Дома я тэбя хорошо угощу.
— Дорогу показать могу,— ответил муравьишка,— но угощаться не стану. Мы, муравьи, ни работать, ни отдыхать поврозь не умеем.
— Ладно, ладно, пусть все идут ко мне в гости. Только бы домой засветло добраться.
Муравей спустился с дерева и побежал к озеру. Лягушка прыг-прыг, скок-скок за ним, а за лягушкой муравьи как ручьём потекли — все-все, сколько их было в этом муравейнике, и в соседних, и в дальних. Со всего леса собрались к лягушке в гости.
Вот пришли к озеру. Обернулась лягушка, а на берегу чер-ным-черно. Столько Муравьёв, что и травы не видно!
У лягушки глаза выпучились:
«Что теперь делать? Сама же всех позвала…»
— Ква-а, какая честь, ка-ак я рада! Подождите меня здесь па берегу, а я насчёт угощенья распоряжусь.
И бултых в воду!
Муравьи день стоят ждут, два дня ждут, а лягушки и не видно.
На седьмой день рассердилась муравьиная матка.
— Ну,— говорит,— лягушкнного угощенья ждать — с голоду умрёшь.
Затянула она потуже пояс на пустом брюшке и пошла домой.
Все муравьи тоже пояса подтянули и разбрелись по своим муравейникам.
С тех пор и поныне ходят муравьи перетянутые туго-натуго.
А глаза у лягушки так и остались выпученные.
ОБИДА МАРАЛА*
Прибежала красная лиса с зелёных холмов в чёрный лес. Она в лесу себе норы ещё не вырыла, а новости лесные ей уже известны: стал медведь стар.
И пошла лиса на весь лес причитать:
— Ай-яй-ян, горе-беда! Наш старейшина, бурый медведь, умирает. Его золотистая шуба поблёкла, острые зубы притупились, в лапах силы былой нет. Скорее, скорей давайте соберёмся, подумаем: кто в нашем лесу всех умнее, всех краше, кому хвалу споём, кого на медведево место посадим.