Классическая проза

У моего отца было и то, и другое. Казалось, у него было все — машина с откидными сидениями, старинный розовый особняк во французском квартале — балконы с кружевными решетками и потайное патио с клумбами и фонтаном-русалкой. У него было полдюжины, да что там — десяток знакомых дам. Как и мать, отец вторично…

Он был горожанином Флоренции, — той Флоренции с мрачными дворцами, с башнями, взлетающими, как копья, с гибкими и сухими холмами, тонко вычеканенными по фиалковому небу, с черными веретенами небольших кипарисов и с серебристой опояской олив, трепещущих, как волны, — той Флоренции с ее обостренным изяществом,…

И, с резкой переменчивостью детства, раз уж они одеты и обуты, а матери — сами не ведая как — наскребли поесть, они вдруг чувствуют себя принцами: — У моего отца серебряные часы... — А у моего конь... — А у моего ружье... Те самые часы, что будят до рассвета, и то ружье, что не убьет голода,…

— Ну? — спросилъ онъ. — Ну? — отвтилъ я. — Вы ничего не замтили? — Ничего необыкновеннаго! Она только взглянула на насъ. — Прошу извиненія, — она посмотрла на меня. Вы улыбаетесь и собираетесь убждать меня, что изъ-за этого между нами не возгорится ссоры? Дло въ томъ, что нсколько дней тому назадъ…

Я не пожелалъ ему отвчать: я счелъ ниже своего достоинства вступать въ пререканія съ лошадью. Молча, но возмущенный до глубины души, я откинулся на спинку сиднья и ждалъ, что произойдетъ дальше. Я выхалъ изъ дому съ твердымъ намреніемъ не затвать ни съ кмъ ссоры: я положительно находилъ неумстнымъ горячиться…

Это не Сен-Жермены или Калиостро [2] , приобретавшие влияние при помощи известной ловкости, знаний и умения пользоваться случаем, это не Юмы [3] , морочащие людей, пользуясь особенностями своего организма. Нет, это люди простые, невежественные, даже часто глупые, не обладающие ни ловкостью, ни знаниями,…

Педро судорожно сжал в руке эфес своей шпаги, поднял голову, которую он, действительно, опустил и глухо сказал: — У какой Девы этот браслет? — У Дарохранительницы, — прошептала Мария. — У Дарохранительницы! — с ужасом в голосе повторил юноша. — У Девы Дарохранительницы Кафедрального собора!.. …

Часто говорится о томъ, на какія великія жертвы способны нкоторыя женщины; по моему, принимая во вниманіе особенности женской натуры [1] , ничто не сравнится съ принесеніемъ въ жертву страстнаго желанія, въ которомъ участвуютъ тщеславіе и кокетство. Съ той минуты, какъ я узналъ скрытую сторону существованія…

— Вернётся, наверное, — сказал наш благодетель, по-рыбацки сматывая верёвку. — Постучите как следует. Он трижды громыхнул ногой по опущенному железному ставню и, не сказав больше ни слова, уехал. Это был мой день рождения, и, вспомнив про обещанное море, я начала хныкать. Константин, раздражённо…

— Знаем, знаем, — иронично перебила Ардита, — отныне ты пойдешь своей дорогой, а я — своей. Слышали. Пойми: я только об этом и мечтаю. — Отныне, — высокопарно провозгласил он, — ты мне больше не племянница! Я… — О-о-о-ох! — Этот стон вырвался у Ардиты агонией грешной души. — Хватит нудить! Исчезни,…

И был день… Приходит от губернатора приказ, — губернатором был тогда Васильчиков, — подвергнуть экзекуции некоего Кивку. Кто был этот Кивка и в чем он провинился, я вам не скажу, кажется, был он шинкарем. Неприглядный человечек, к тому же засидевшийся холостяк. И должно же было ему взбрести…

— Ага!.. — Откуда же у меня в доме этот червяк? Все из-за дочери кантора. Он ей приходится двоюродным братом. Учится на аптекарского провизора, или юриста, или дантиста, — черт его батьку знает! Знаю лишь одно — он мой погубитель. Мне этот молодчик в очках сразу же не понравился. Я даже жене сказал...…

– Что поделаешь. Комендант… – Бросьте, – сказал Хендерсон с сердечностью, удивившей его самого. – Я очень рад видеть вас у себя. – Угодно вам еще что-нибудь, сэр? – спросил денщик. – Нет, спасибо, – сказал Хенли. – Доброй ночи, сэр. – Доброй ночи. Когда денщик ушел, Хенли начал шарить в своем…

Иргенсъ пьетъ и говоритъ: „Могу я остатокъ взятъ съ собой домой?“ Олэ Генрихсенъ утвердительно киваетъ головой. Когда они снова возвращаются въ магазинъ, онъ выдвигаетъ ящикъ изъ стола, а Иргенсъ, понявъ его знакъ, опускаетъ свою руку и достаетъ что-то, что онъ кладеть себ въ ротъ. Это кофе, жженый…

— Ты знаешь, — воскликнула она, — и можешь думать о бритье! Да что ты за человек? Какой же ты отец? Какой ты муж? — О господи… — начал граф, разводя руками. Но прежде чем бедняга, намыленный до самых глаз и обмотанный полотенцем, успел вымолвить хотя бы еще одно слово, в дверь постучали и вошел камердинер.…

— Да не буду я есть эту гадость, не нравится она мне. — Как так? Все едят и всем нравится, а тебе не нравится? А кто это все? — это мужья ее приятельниц, которых терроризировали также, как и меня. Мы называли это красным террором, а женщины, желая подсластить пилюлю, уточняли: пре-красный. Я смотрю…

— Элис! Ужели вы совсем не хотите принять участия в веселье ваших товарищей? Разве в вашей душе не шевельнулась радость при возвращении, когда вы, избегнув грозной опасности среди морских зыбей, ступили на твердую землю? Так говорила она тихим, нежным голосом, одной рукой приобняв юношу. Элис…

— Что же, мейстер Мартин? — молвил тот, несколько озадаченный. — Или вы недовольны оказанной вам честью? Мейстер Мартин откинул голову назад, как он имел привычку всегда делать, сложил пальцы на толстом животе, обвел свысока окружающих глазами и, закусив нижнюю губу, сказал: — Почему же, почтенный…

— Как вижу, вы духовидец, — смеясь сказала полковница, — впрочем, ими всегда бывают люди с легко возбуждающимся, нервным характером. Но если я даже вам поверю и соглашусь, что точно существует какой-то особый мир непонятных явлений или, пожалуй, духов, открывающихся нам то в странных звуках, то в видениях,…

— Людзям цяжка дагадзіць, можа, пакутаваў за тое, што маўчаў. Раскажу пра яго вандроўкі і пра іншыя дзіўныя здарэнні, пра якія чуў ад асоб, што жывуць з намі па суседству. А цяпер падарожнаму трэба падхарчыцца. Сабралі стол, падалі гарэлку і закуску; Анэля дастала з паліцы спелыя маліны, якія сабрала…