Чтение онлайн

В квартиру пришла соцработница. Молодая, строгая девушка в очках с блокнотом в руках. Пришла с внеплановой проверкой — то ли кто-то нажаловался на «странную старушку», то ли у них был плановый рейд.

Бабушка, к счастью, дремала в своей комнате. Я, стараясь выглядеть максимально нормально и благонадежно, наливала гостье чай.

— Так вы говорите, Анастасия Петровна ни на что не жалуется? — соцработница уточняла, бдительно оглядывая квартиру.

— Абсолютно! — я слащаво улыбалась. — Цветы пересаживаем, сериалы смотрим. Всё как у людей.

И в этот самый момент мой организм, на которого не подействовали ни стейк, ни лунный свет, решил отреагировать на стресс. На стресс от вранья и боязни, что у бабушки отберут единственный дом.

Я почувствовала знакомый, уже почти забытый привкус меди на языке. В висках застучало. Зрение стало каким-то... острым. Я вдруг отчётливо увидела каждую пору на коже соцработницы, каждую пылинку, летающую в воздухе, и с ужасом осознала, что могу по запаху определить, какой шампунь она использует.

— С вами всё в порядке? — девушка нахмурилась, заметив, что я замерла с чайником в руке и странно на неё смотрю.

— Да-да! — пискнула я, и мой голос прозвучал на тон выше обычного. — Просто... чайник тяжёлый!

Я поставила его на стол и судорожно сглотнула. Нужно было успокоиться. Сейчас. Немедленно. Я попыталась дышать глубже, но вместо успокоения почувствовала, как по спине пробежала знакомая дрожь. Лёгкая, щекочущая. И самое ужасное — у меня начал чесаться нос. Сильно. Невыносимо.

— Вы знаете, — говорила соцработница, листая блокнот, — мы получили сведения, что ваша бабушка может нуждаться в...

— Апчхи! — это был не просто чих. Это был мощный, оглушительный рев, больше подходящий медведю или, простигосподи, тигру. От чиха слетели очки с носа у соцработницы, а занавеска на кухне задрожала.

Воцарилась мёртвая тишина. Я сидела, широко раскрыв глаза, и боялась пошевелиться. Казалось, ещё одно движение — и из меня полезет что-то, с чем не справится даже МЧС.

Соцработница медленно подняла очки. Смотрела на меня не мигая.

— У вас... это... аллергия? — голос её дрогнул.

— Да! — выдохнула я с нездоровым энтузиазмом. — На... на социальную несправедливость! И на пыль! Очень сильно на пыль!

Я вскочила и схватила тряпку.

— Вот, видите? Пыль! Везде пыль! Я сейчас! Быстро! Всё протру!

Я начала лихорадочно вытирать стол, пол, подоконник, бормоча что-то про чистоту и гигиену. Энтузиазм был неестественным, движения — резкими, животными.

Соцработница, похоже, решила, что имеет дело с неадекватом, от которого старушку нужно спасать как можно скорее. Она поспешно собрала свои бумаги.

— Я... я всё поняла. Мы свяжемся с вами позже. Выздоравливайте.

Она почти выбежала из квартиры. Я осталась стоять посреди кухни с тряпкой в руках, слушая, как затихают её шаги на лестничной площадке.

Дрожь постепенно уходила. Зрение и обоняние пришли в норму. Остался только дикий стыд и понимание полного провала.

Из комнаты послышалось шарканье тапочек. На пороге появилась бабушка.

— Кто это тут у нас так шумно чихал? Словно медведь в берлоге просыпается.

— Соцработница, бабуль. Ушла.

— Наверное, испугалась, — философски заметила бабушка. — Не все готовы к такому... искреннему проявлению эмоций. Ты чего это так разнюхалась? Пахнешь испугом, потом и... дикой мятой какой-то.

Она повернулась и ушла, оставив меня наедине с главным выводом дня.

Мой внутренний зверь — не только гурман, философ и домосед. Он ещё и паникёр. И вылезает ровно тогда, когда это максимально неуместно. Контроль над ситуацией явно был не на моей стороне.

Нужен был другой подход. Научный, методичный и вдали от соцработников. И, возможно, с противогазом на случай очередного чиха.

Неделя моих безрезультатных экспериментов закончилась так же внезапно, как и началась — новым «творческим» трупом на столе в морге. Та же манера. Та же жуткая эстетика в надрезах. Только на этот раз жертвой стал отпетый уголовник, которого все давно мечтали упечь за решётку навсегда.

И странное дело — пока я, надев перчатки, проводила осмотр, во мне не было того животного ужаса, что был раньше. Был холодный, ясный, почти профессиональный интерес. И... тихое, глубокое удовлетворение. Словно кто-то большой и тёмный внутри меня потянулся и довольно урчал: «Наконец-то сделали что-то полезное».

Эта мысль была настолько чужой и пугающей, что я чуть не уронила пинцет. Я провела остаток дня на автопилоте, отвечала на вопросы Бориса Игнатьевича односложно и мечтала об одном — добраться до дома, рухнуть на кровать и отключиться.

Дома я молча доела оставленную бабушкой котлету, молча помыла посуду и, борясь с подкашивающимися ногами, поплелась в спальню. Я не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, утяжелённой свинцом усталости. Даже монета в кармане куртки казалась просто холодным куском металла, а не символом какого-то другого мира.

Сон накатил мгновенно, как чёрная, бездонная волна.

Но это был не тот сон с бегом и хвойным запахом. Я стояла в том самом баре, «Гробнице». Он был пуст и погружён в густые, бархатные сумерки. За одним из столиков сидел Грух, тот самый тролль из моих старых детских снов. Он не пил свой мутный напиток, а просто сидел, уставившись на меня своими каменными глазами.

Я почувствовала, что могу говорить. Не во сне, а по-настоящему.

— Это снова ты, — сказала я, и мой голос прозвучал громко в звенящей тишине.

— А кто же ещё? — пробурчал он, и его голос был скрежетом двух валунов. — Опять начудила? Опять пол-леса за собой в клочья изорвала?

— Это была не я, — попыталась я возразить, но звучало это слабо и неубедительно даже для меня самой.

— Ага, как же, — он фыркнул, и от этого по поверхности его бокала пошли трещинки. — Знаешь, что самое главное правило? Самое первое, которое я тебе говорил?

Во рту у меня вдруг стало сухо. Я знала, что он скажет. И я ненавидела себя за то, что знала.