Чтение онлайн

Не дай мне уничтожить нас.

20 сентября 1888 года

Он не пришёл. Моя ненависть выигрывает битву, моё тело проигрывает войну. Я хочу пить, я хочу есть, но я сопротивляюсь. Я чувствую слабость, мой мир шатается. Я ненавижу его за то, что он оставил меня. Я проклинаю его за то, что он дышит, в то время как я задыхаюсь в своих иссохших простынях.

Он здесь, снаружи, вероятно, убивает и совокупляется, пока я остаюсь одна внутри, чтобы убить нашу любовь.

Я — ярость и отчаяние. Я — фурия и разрушение.

Я швыряю тарелку в стену. Я разбиваю стакан о пол. Я плачу в объятиях Сары и отчаянно зову его.

Внезапно я слышу его стук в дверь. Моя горничная открывает, она говорит ему, что я всё ещё не ем. Он кричит, что это слишком, я кричу ему, что этого недостаточно. Она спрашивает меня, хочу ли я его видеть.

Нет, Сара, я лучше выколю себе глаза.

Они говорят, он приказывает.

Моя рука разрывает песок моих простыней, чтобы увидеть его искажённое лицо, ослеплённое гневом.

Змей шипит от своего одиночества, бабочка смеётся, ибо она — пара. Привлечённые моим голосом, его обеспокоенные глаза застывают на мне. Его молчание говорит со мной, моё — заставляет его замолчать.

Дверь захлопывается перед его огнём и открывается на моём льду.

Я ненавижу его.

21 сентября 1888 года

Я пью, я ем. Так, возможно, человек вернётся.

Я люблю его, я ненавижу себя. Так, возможно, зверь появится.

Но ни он, ни она не приходят облегчить мою боль.

Они покинули меня.

С каких пор наша вечность стала бесконечным сроком?

22 сентября 1888 года

Он вернулся. Его рука гладит мою щёку, вытирает поток моих слёз. Он говорит, что это будет его последний сон, я отвечаю, что это будет мой первый кошмар.

— Всё преходяще,min sommerfugl . Даже наша вечность.

Я плачу в его призрачных объятиях.

— Я не хочу покидать твою тьму, любовь моя.

— И я не позволю тебе угаснуть в ней, Эмилия.

Он прижимает меня чуть крепче и целует в щёку.

— Ненавидь меня, убей меня, но умоляю, вернись ко мне. Змей ждёт тебя, я здесь. Лети в мои объятия, моя бабочка.

Он уходит, его больше нет. Я умираю ночью, я живу днём.

Хватит, Эмилия. Позволь ему уйти.

Да, хватит. Это длилось достаточно долго. Пришло время вернуться в своё настоящее и забыть его будущее. Моё место не остывает в его пепле, оно горит в пламени моей свободы.

Я открываю глаза, чтобы похоронить нашу вечность и оплакать свою утрату на её могиле. Заупокойная молитва моего сердца улетает в благочестивую тишину моей комнаты.

Прощай, любовь моя.

Оставь меня в покое навсегда.

И покойся навеки один в своём Аду.

Глава 33

Нас разрушать.

Эмилия

Комната Эмилии, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

23 сентября 1888 года

Сидя перед туалетным столиком, пока Сара распутывает мои волосы, я с усталостью созерцаю разрушения, причинённые садизмом Дориана. Мой цвет лица бледный, скулы выступают сильнее, но глаза мои сияют непокорным блеском.

В конце концов, его жестокость лишь помогла мне освободиться от этого подлого чувства. Даже если на это потребуется, возможно, целая убитая вечность, моя ненависть в конце концов погасит мою любовь. Моё безразличие в итоге задушит её угли. Однако его гнусные поступки не могут стереть его корыстную доброту.

Так я и останусь навеки благодарной своему спасителю, навеки неблагодарной своему палачу.

Удручённая своей двойственностью, мой взгляд скользит по танцу кобры. Я сжимаю зубы до хруста, глядя на ласковое выражение лица Дориана, обращённое ко мне.

Он лжец! — хочется мне крикнуть моему нарисованному двойнику.Держись от него подальше, или он разобьёт тебя!

Разбитая… это ли я? Я вглядываюсь в зеркале в своё расколотое отражение. Я почти вижу, как трещины расползаются по моему бледному фарфору.

Да, я разбита.

Однако всё, что разбивается, можно починить. Я склею себя заново, осколок за осколком. И если для этого потребуется его кровь или мои слёзы, чтобы замазать трещины, то пусть будет так.

Разумеется, я не убью этого человека, но я могу ранить его. Обломать края этой коварной улыбки, пока её осколки не смешаются с моими.

Я люблю тебя, Дориан.

Я люблю тебя настолько, что готова разрушить тебя.

— Сара?

— Да, мадемуазель?

Я указываю подбородком на картину.

— Убери эту мерзость с моей стены, пожалуйста. Я больше никогда не хочу её видеть.

Она вздыхает с облегчением, скручивает мои пряди и закалывает их в пучок.

— С большим удовольствием, мадемуазель. Что прикажете с ней сделать?

Я беззаботно пожимаю плечами.

— Сожги. Зарой. Делай что хочешь, главное, чтобы она исчезла.

— Хорошо, мадемуазель.

— И… Сара?

— Да, мадемуазель?

Моё расколотое эхо улыбается в зеркале.

— Подведи мне глаза и губы, пожалуйста. Пора кукле стать женщиной.

Одетая в платье из переливающегося кроваво-красного шёлка с вырезом-сердечком, я спускаюсь по лестнице, посмеиваясь над своим новым обликом.

В тон наряду моя алая помада вызывающе контрастирует с бледностью моего лица, как и синева моих глаз, подведённых сурьмой.

Дойдя до столовой, я угрожающе смотрю на её дверь, словно уже вижу Дьявола, сидящего по ту сторону. Справа от меня обеспокоенные глаза Энтони останавливаются на мне, полные участия.

Вчера вечером Йоханна пришла ко мне в комнату, готовая разделить мою печаль. Несмотря на её дружелюбие, я не нашла в себе мужества поговорить с ней, слишком стыдясь того, что позволила собой манипулировать мужчине. Но судя по убитым выражениям лиц на моём пути, я подозреваю, что слуги уже знают о нашей ссоре.

«Война» было бы более точным словом; семантика, Эмилия.

Дворецкий кашляет, почтительно кланяясь, и открывает дверь. В то же мгновение ветер тревоги проносится в моей груди. Дрожь ужаса пробегает по моему позвоночнику, доходя до мозга и вонзаясь в него своими беспощадными булавками. Корсет моего платья сжимает моё дыхание, пищевод обжигает.