Чтение онлайн

У япошек же, по словам Щербака, подход иной. У них мерило скорости — мощь двигателя: какая дурь в моторе заложена, ту и пишут, а что по факту машина едва ползет по болоту — им и невдомек. Важно им одно — чтоб мотор не спалить, не перегреть в горячке боя. А нашим — плевать! Наши «Скоморохи» такую живучесть имеют, такой запас прочности, что движки их мы калим докрасна, не жалея сил. Кабы существовали очи, способные видеть тепло, так посреди лесной чащи зимней машинки наши светились бы, точно пожары великие во тьме ночной.

Глядишь, и дальше дело пойдет. Не удивлюсь, коли скоро появятся машины крылатые, что с поднебесья за полем брани наблюдать станут, да гостинцы свинцовые на головы супостатов бросать. Да только… что с того? Появятся — и ладно. Вон, шагоходы наши вовсю в штурмы ходят, поселки на штык берут, а толку-то? Итог один: пехота в землю зарывается, артиллерия колеса подтягивает. Машина — она лишь прихоть тактическая, подспорье в бою, не более. Нельзя войну одними железками выиграть. Шагоход-то — он в избу не войдет, чтобы за печью затаившегося врага достать, снаряды сам не кует, да и кормить его боеприпасом, поить горючим — всё на человеке держится.

Как ни мудрили бы инженеры, как ни развивалась бы мысль военная, а солдат с винтовкой — была, есть и будет истинной силой, царем полей. Потому как дешево это, надежно, да и, грешным делом, — не жалко.

— Спешиваемся! — скомандовал я, трижды постучав кулаком по холодной броне.

Машина, взревев напоследок, припала к мерзлой земле, укрываясь в тени размашистых елей — шагах в трех верстах от вершины сопки. Механический зверь покорно присел, позволяя нам сползти на снег, не ломая ног.

Я обвел взглядом своих молодцов. Казаки приободрились, в глазах — задор лихой, искры предвкушения. Еще бы! Им, поди, в штабе порассказали сказок, что там, наверху, бастионы вражеские, пулеметами ощетинившиеся, дожидаются. Каждый, глядишь, уже мысленно Георгия на грудь примеряет, геройские подвиги рисует. Что ж, до того креста еще доползти надобно, а по глубокому снегу путь этот ох как не скор.

— Щербак, остаешься при машине, — я обратился к пилоту, чей чумазый лик высунулся в приоткрытый люк. — Мы выдвигаемся наверх. Коли услышишь стрельбу — живо подтягивайся к нам и выручай. А коль тишина — через полтора часа подымайся следом.

Тот коротко кивнул, принимая задачу как должное, — человек он военный, лишних слов не любит.

— Нам бы трубу подзорную, морскую, — мечтательно проговорил Алексеев, поправляя на плече винтовку. — Сказывают, у господ офицеров на флоте трубы такие, что до самого края света видать. Взобрались бы на маковку горы, глянули бы разом на все точки — вот бы житье настало!

— Мечтать не вредно, полезно — языком на морозе не трепать, — оборвал я его. — Двинули!

Я первым шагнул в целину, прокладывая тропку. Идти было споро: чем выше забирались, тем меньше снег забивал сапоги, зато ветер завывал всё яростнее. Холодный воздух, точно тяжелая волна, скатывался с вершины, набирая силу по крутизне склона. Лесок здесь стоял жиденький, чахлый, и пронизывало нас насквозь — дуло не хуже, чем через частокол дырявый. Впереди ждала гора, а что за ней — тайна, которую мы должны были вырвать у судьбы.

Пришлось обмотать лицо тряпками, коих у нас после визита к одной даме припасено было с избытком. Уж и не упомнит она, должно быть, каких цветов были те платья, что мы, негодяи-казаки, пустили на шарфы. Пока дождешься казенного обмундирования — зима сменится весной, а тут просто, сердито, да и тепло. Ну, пусть розоватого отлива — невелика беда! Под ветром, что швыряет пригоршни снежной крупы в глаза, не разберешь: все вокруг белым-бело, и сами мы, в бекешах своих, давно превратились в призраков, занесенных метелью. Только мех на плечах пожелтел да обледенел, отяжелев от стужи.

Шли ходко, молча, норовя шаг в шаг. Лишь ветер заунывно выл в распадках, да изредка похрустывал под сапогами наст. Винтовки берегли, несли их стволами книзу, чтобы снежная пыль ненароком в канал не попала, а затворы в перчатках грели. Знамо дело, винтовка — не барышня кисейная, выдюжит, а ну как осечка в самый горячий момент? Тут расстояния нешуточные, из револьвера не достанешь, а в бою времени на чистку механизма не отпущено. Глупо будет помереть из-за того, что в стволе льдинка застряла.

А глупость на войне — первая погибель. Молодые да неопытные по глупости своей и кладут головы в первом же деле. Вслед за ней идет самоуверенность, а та уж косит ветеранов, да дураков-романтиков, что мнят себя героями лубочных романов. Таких в каждом отделении — десяток, у каждого в голове подвиги расписаны на годы вперед, а биографии трагические — хоть сейчас в газеты отдавай.

Японцев же погубила беспечность. Еще издали учуял я дух похлебки — густой, пряный, с явным привкусом рыбы и острых восточных специй. Специи те — вещь коварная, запах их на триста саженей в морозном воздухе стелется, а тут еще и ветер удачно дул прямо по склону. Так мы их, кашеваров недорезанных, и выследили. Я двумя короткими жестами отдал приказ: казачатам разойтись, взять стоянку в клещи. Рассредоточились мы саженей по пятьдесят, к вершине крадемся, винтовки наперевес, каждый мускул — как струна. Но стрелять не пришлось.

Картина вышла до того нелепая, что я едва удержался, чтоб не сплюнуть. Солдатики ихние — у костра, а вокруг — ни дозора, ни часового, будто и не на войне вовсе, а на пикнике в мирное время. Сидят, миски на коленях держат, ложками скребут, переговариваются о чем-то своем, лапшу из мисок хлебают. Точно приглашение нам выписали: подходи, мол, берите голыми руками.

Десяток молодцов у костра, да двое чуть в сторонке — эти за склоном приглядывали, как раз с той стороны, откуда, по разумению ихнему, мы на шагоходах должны были нагрянуть. А вышло по-нашему: зашли мы к ним с фланга, как снег на голову. Я вышел первым из тени елей, голос мой в морозной тиши прозвучал гулко, по-хозяйски:

— Здорово дневали, господа хорошие! — я неспешно приблизился на пятнадцать шагов. — Руки вверх, коли жизнь мила!

Те двое, что в карауле стояли, дернулись было к оружию, да не успели — из-за елок Сашка вырос, как из земли, винтовку вскинул. Вмиг сбили мы всю их компанию в одну кучу у костра. Пока двое моих казаков оружие наготове держали, третий принялся пленных вязать. Петруха наш в их наречии кое-что смыслил, так что быстро донес до них простую истину: рыпаться — себе дороже. Мы, мол, не из благородных, в игрушки «рыцарские» не играем. Кинжал под ребро пустим, провернем, а после доложим, что так и нашли — с распоротым брюхом. Мол, не сдюжил самурай, осознав, что против матушки-России пошел, вот и решился на харакири от страха.

— Гляди-ка, Семеныч, а это что за диковина? — я принялся ворошить трофеи.

Набралось изрядно: дюжина винтовок, пара револьверов, штык-ножи, да нож один, особый. Такие я у офицеров примечал, но сколько ни пытали — никто из солдат не признается, чья это вещь, притворяются дурачками. Но взгляд мой зацепился не за сталь, а за тубус — ладный такой, кожей обшитый, в каких обычно карты да схемы важные возят. Только вот внутри не бумага оказалась. Лежал там снаряд, да не простой: гильза длинная, в чехле сидит плотно, сработана добротно, не чета обычной укупорке. Калибр странный — в десять сантиметров будет, с пол-ладони моей, да в длину — ладоней четыре. Сбоку на чехле кармашек маленький, а в нем — рычажок железный.