Чтение онлайн

Бывает, ворог пулеметы свои припрячет, на станины в окопы опустит, укроет брезентом — и не видать их в бинокль с пригорка. Разведчик, коли глаз не наметан, доложит бодро: «Чисто, ваше благородие, позиция оставлена!» Пойдут наши цепями в рост, под гармонь да с удалью, а из-под земли, как черти из преисподней, — пулеметный стрекот, и всё, пошла косить коса сермяжную правду. И ведь разведчик вроде как не лгал — не видел он пулеметов, — а выходит, что подвел под монастырь всех. Эх, наука эта ох какая нехитрая на словах, да горькая на крови написанная.

— Что-то вы споро, никак не солоно хлебавши? — раздался голос Алексеева. Он поджидал нас у небольшого костерка, скрытого в распадке так, что ни огонька, ни дымка не выдать. Мы подошли, грея на угольях котелок с водой — ни чаю, ни заварки, всё кипяток вприкуску с сахаром, чтоб запахом дурным не выдать себя чуткому носу супостата.

— Да смотреть там, почитай, и не на что было, — отозвался я, тяжело опускаясь на притоптанный снег и вытягивая окоченевшие ноги к спасительному теплу.

Подъем и впрямь занял положенные три часа, да и путь был не из легких — тащили за собой сани импровизированные, к полозьям которых привязали хвойные лапы. Тяжело, зато след за собой заметали споро, словно ветром припорошило, не всякий сыщик разберет, где человек ступал, а где зверь прошел.

— А? Чего? — из глубины землянки, кряхтя и потирая заспанные очи, вылез Щербак. Вид у него был самый что ни на есть мятый, спросонья он еще не разумел, где небо, где земля. — Сказывайте, сколько времени по часам?

— Обернулись за четыре часа, как и полагается, — молвил я, хмыкнув в усы и кивнув на казачат. Те уж споро, по-хозяйски, разбирали сани, пряча следы нашего присутствия. — Местечко, скажу я вам, прелюбопытнейшее нам сунули. Уж не знаю, чья это добрая воля — али злая шутка, — но внизу, в долине, сущий ремонтный стан. Японцы там «шагоходы» потрошат, латают, на части разбирают. По моим прикидкам, три роты пехоты там у них окопалось, не меньше, ну и парочка исправных машин рыщет, а в ангарах — почитай, еще кладбище искореженного железа.

Щербак нахмурился, лицо его, еще секунду назад сонное, вмиг стало жестким, как мостовой булыжник. Он плотнее закутался в шинель, словно пытаясь отгородиться от дурных вестей, и присел к нашему скудному огню.

— Да ну, побойся бога, не может того быть, — проворчал поручик, глядя на меня исподлобья. — Не стали бы нас посылать устанавливать аппараты связи под самое брюхо к японцам. Это же самоубийство в чистом виде, верная гибель в первой же перестрелке.

— О том и речь, поручик, — я задумчиво почесал небритую щеку, чувствуя, как жесткая щетина колет пальцы. — Неладно что-то в нашем штабе, чует моё сердце, неладное. Предлагаю вот что: дождемся вечерних сумерек, часиков этак к девяти, прыгнем на пару наших «шагоходов» — и махнем по точкам, что нам наметили. Надо бы проверить эти сопки, пока темень укроет.

Я сделал паузу, вглядываясь в дрожащие тени от костра.

— Боюсь я, братцы, как бы мы на тех холмах не наткнулись на передовые японские заслоны. И не вышло бы так, что отправили нас туда не ради связи, а чтоб мы, как наживка, выманили их силы да затеяли переполох, отвлекая супостата от истинных замыслов наших стратегов. Попахивает тут большой кровью, а мы в ней — лишь разменная монета.

— Вот теперь-то всё и складывается, — хмыкнул Щербак, потирая переносицу. — Теперь понятно, зачем нам в приказ три машины вписали, хотя по делу хватило бы и двух.

Он споро сходил за своей сумой, выудил оттуда пожелтевшую от времени и частых сгибов карту. Склонился над ней, припав почти вплотную, и замер, точно коршун над добычей. Пять минут — тишина, лишь фитиль в плошке коптит да в лесу дерево потрескивает от ночного холодка. Только линейка по бумаге поскрипывает, да карандаш грифелем чертит — вжик, вжик, — помечая неведомые нам знаки. Наконец он поднял глаза, и в них блеснуло нечто иное — уже не сонное марево, а стальной блеск человека, знающего цену жизни.

— Знаешь что, Семеныч? — голос его прозвучал неожиданно твердо, с той особой интонацией, что бывает у офицеров перед верной сечей. — Если Господь милостив будет и мы из этой передряги живыми выберемся, даю тебе слово: в училище тебя за руку отведу. Запихну, не посмотрю на упирательство! Больно мне, право, видеть, как такой голова, такой знаток ратного дела, всё в вахмистрах прозябает. Тебе полками командовать, стратегические планы строить, а не в лесу с нами снег топтать. Ты ведь, черт возьми, обстановку читаешь лучше любого штабного академика — без карт, без подзорных труб, нутром чуешь, где быть беде, а где — победе.

Я лишь усмехнулся в бороду, протянул руку к кружке Алексеева. Тот, не говоря ни слова, пододвинул мне горячего кипятку, в котором сахарно поблескивала единственная крупица — роскошь в нашем походе.

— Еще раз, поручик, заикнешься про училище, — я пригубил обжигающую воду, — ей-богу, нос отгрызу. Стар я для гимназических забав, каково это мне — с безусыми юнцами за партой штаны протирать? Вон, лучше Сашку, казачонка этого, направь. Ему еще век служить, а я свое отпел. Последняя это моя война, ох, последняя. Не полезу больше ни в какие авантюры, хочу заиметь дачку где-нибудь на северо-западе, под Виипури. Там воздух — что хрусталь, места — почти Карелия, покой да тишина. Душу бы там отвел…

Щербак расхохотался — искренне, беззлобно, по-товарищески.

— Чего зубы скалишь? — не понял я, нахмурившись. — Аль места плохие?

— Места-то дивные, Семеныч, — отсмеявшись, отозвался поручик. — Я про то, что война «последняя» — это ты заливаешь. Ой, насмешил, Гриневич! Такие, как ты, службу не бросают — они ею дышат. Вы служите, пока бог не призовет, или пока пуля не найдет. А ты, поди, из всех моих знакомцев дольше всех в строю, да всё по краю, всё на острие, в первых рядах, где смерть в глаза заглядывает. Так что не убьют тебя — не по зубам ты им, — а до старости еще как до луны пешком. Так что готовься: впереди у тебя еще много «интересных» кампаний. И компаний тоже.

Я покачал головой, вглядываясь в черную пасть ночного леса. Прав ли он? Быть может. Но за Виипури всё же зацепилась мысль, точно крючок за корягу. Далеко ли до тех спокойных мест, или всё это лишь морок, привидевшийся меж двумя боями?

Шагоход, ежели не скован он узами строя да не оглядывается на нерасторопных соседей, способен развить прыть просто немыслимую. Мимо нас, точно в лихорадочном бреду, замелькали стволы сосен, сливаясь в сплошную серую пелену. Мы-то с Алексеевым к такой тряске привыкшие, обтерпелись, а вот Петруха — тот вжался в металлическую станину, будто клещ, изо всех сил стараясь не вылететь из седла под напором встречного ветра. И то сказать: скорость-то наша за шесть десятков верст в час перевалила, судя по прибору хитроумному. А я прибору этому верил. Техника — вещь капризная, магией ли, паром ли движимая, но коли умные люди ее ладили, стало быть, не для того, чтобы солдат голову ломал. Оружие, ежели оно слишком мудреное да с подвывертом, — грош ему цена: пока ты с ним возишься, тебя уж супостат в оборот возьмет. Для нас всё должно быть по-простому: нажал — полетел, прицелился — сразил.

Еще из лекций поручика Щербака помнилось мне устройство машин этих: в шарнирах сочленений скрыты пружины невеликие, да хитрого состава, что давят на трубки медные, нагнетая в них воздух с силой невероятной. Чем бег машины яростней, тем давление выше. А поршень под тем напором сдвигается, толкая стрелку прибора, на циферблате коего — вместо часов — цифры скорости выведены. Да только вот беда: кажет стрелка сия не путь истинный, а то, на что машина в идеале способна, без поправки на бездорожье. А ведь грязь вязкая, кустарник цепкий да лужи бездонные — всё то опоры тормозит, давление на датчик роняет, и врет лукавый прибор, показывая меньше, чем на деле.