Чтение онлайн

Я абсолютно не умею возиться с малышнёй, и они, чувствуя это, никогда меня не слушаются. Когда мы въехали в кооперативный дом, а дело было в Ленинграде в восьмидесятые годы, то соседки по лестничной площадке договорились сидеть с детьми по очереди. Выяснилось, что у всей нашей компании дети примерно одного возраста. Разгадка была проста — на очередь на жильё в те брежневские времена ставили, когда в семье рождался ребёнок. И через определённое количество лет молодая семья, конечно же, с помощью родителей, могла построить себе кооперативную квартиру. Я и сегодня с нежностью вспоминаю наше женское соседское братство — мы все были молоды, дружны, открыты, и у нас у всех дети пяти-шести лет.

Когда приходила моя очередь сидеть с детьми — я загоняла их всех в большую комнату, привозила большой ящик игрушек на колёсах, закрывала дверь и удалялась на кухню с телефоном и книжкой. Через пару часов эта резвая компания разносила в клочья всю детскую («как после погрома» — обычно говорила моя соседка Дуся, оглядываясь по сторонам), но оставалась довольна друг другом и проведённым вместе временем. Слава Богу, обходилось без травм…

— Тебя надо лишить материнства! — кричала мне моя мать, однажды совершенно некстати приехавшая в разгар детского веселья. — Ты совершенно не умеешь обращаться с детьми!

Сына я родила ещё в розовой юности, едва исполнилось двадцать, учась на втором курсе университета. Сидела с ним вся родня по очереди. «Мать-кукушка», — дразнила меня бабушка. Я сцеживала грудное молоко в рожки и убегала на лекции, а семидесятилетний дед, бывший военный офицер, оставался с полугодовалым правнуком. И хорошо с ним справлялся, сказывалась военная выправка — всё у него было по часам, и кормление и пеленание. О, мой дед был удивительным человеком!

— Вахту сдал! — говорил он прибежавшей на смену от другой внучки бабушке. — Порядок в танковых частях, правда, малыш?

Мой шестимесячный сын таращил младенчески-голубые глазёнки и улыбался беззубым ртом. С сыном мне повезло. Я была молода, всё куда-то рвалась и металась, всегда у меня находились дела поважнее и, честно говоря, смотря с сегодняшних позиций, совсем не занималась ребёнком.

— Твой бегает во дворе в одном ботинке, — звонила мне на работу встревоженная соседка.

Я срывалась с редакционной летучки и мчалась домой. Стоял зябкий и мокрый питерский октябрь.

— А где второй ботинок? — риторически восклицала я, увидев во дворе сына, бегающего с мальчишками в одном ботинке, на второй ноге у него был просто носок.

— Петька отобрал и забросил, — радостно кричал сын, продолжая свой бег.

Так он и рос. Честно говоря, так и пробегал всё своё детство с ключом на шее и в одном ботинке. А вырос замечательным — умным, добрым, ответственным и образованным человеком. Самым любимым мужчиной в моей жизни.

— Дети рождаются под звёздами, — сказала мне моя кузина в том давнем разговоре. — Воспитывай, не воспитывай… Всё одно. Вот мой пошёл в мужнину породу — и хоть кол на голове теши, не хочет учиться.

С учёбой сына у меня никогда не было никаких проблем. У Илюши была одна общая расхристанная тетрадь, служившая ему по всем предметам. Её с ужасом двумя пальцами извлекала из портфеля моя свекровь, приезжая с бабушкиными визитами.

Удивительное дело — отметки у него всегда были хорошие. По молодости и вечной своей включённости в совсем другие дела я никогда не заглядывала в его дневник, и так уверенная — с учёбой у него всё хорошо. Моя соседка Машка Петрова, сын которой учился с Ильёй в одном классе, пошла в школу сетовать на плохие оценки своего отпрыска.

— Уж и сижу с ним за уроками день и ночь, и репетитора нанимала, а всё двойки да тройки. А Анькин сын весь день во дворе носится, уроки практически не делает, а все контрольные на отлично.

— Ну что вы сравниваете с золотой головой Ильи, — вздохнула учительница.

Он и в эмиграции как-то быстро освоился, выучил язык, сдал экзамены на аттестат и поступил в университет на хорошую специальность.

— Мама, какие у тебя проблемы? — строго спрашивает он меня по телефону. — Ты опять не занимаешься немецким?

Я что-то жалко и правдательно бормочу. Мол, его сестра занимает у меня много времени, сижу, делаю с ней уроки, а толку никакого, оценки плохие… Сын по-взрослому грустно вздыхает. Ему уже 25. Я на двадцать лет старше.

— Потому что ты с ней слишком много возишься.

Он, кстати, и ходит на все родительские собрания, так как лучше всех в семье знает немецкий.

— И как у такой безалаберной матери вырос такой замечательный сын? — в сердцах воскликнула моя кузина.

— Сама не знаю, — честно созналась я.

На книжной ярмарке во Франкфурте, где я встретила многих друзей моей юности, ставших сегодня большими именитыми писателями (кто бы мог подумать об этом в нашей ветреной безалаберной юности), — я случайно получила ответ.

С писательницей Леной N мы столкнулись у стенда одного из питерских издательств и страшно обрадовались друг другу. Мы не виделись 13 лет. Эмиграция разнесла нас по разным странам и только по разрозненным публикациям и отрывкам из рецензий я могла догадываться о её судьбе. И вот она передо мной. После долгого щебетания — что ты? где ты? как ты? ну и?.. — Лена сказала:

— Слушай, а сын у меня вырос какой замечательный. Помнишь Мишку? Он же ровесник твоему Илье. Он у меня живёт в Израиле, учёный-лингвист, диссертацию защищает. Недавно ко мне со своей невестой приезжал, чудная девушка…

— И у меня замечательный. Но он программист.

— Ой, а я помню, как он у тебя в восемь лет сам курицу жарил. Достал из морозильника ногу, покосился на тебя, ты плотно на телефоне висела, налил в сковородку масла и жарил. Меня это так поразило. Такой самостоятельный.

— А как твой ездил через весь город к бабушке на дачу и возил ей молоко в бидончике…

И почему у нас такие удачные сыновья?

Лена знакомым мне ещё с юности жестом потёрла переносицу.

— Во-первых, мы жили в плотной интеллектуальной и творческой атмосфере, и она естественно на них влияла, даже если мы с обывательской точки зрения мало занимались детьми. Во-вторых, сами были, как ни скажи, личностями и вокруг нас были незаурядные люди… Что тоже значимо. А в-третьих, наверное, родив наших детей в юности, мы были ещё так молоды и не загрязнены душой… Души детей — выбирают родителей. А у нас ещё были чистые души.