Чтение онлайн

Испытывали когда-нибудь возбуждение, смущение и веселье одновременно? Классное сочетание.

Тщательно сдерживаясь, я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза. Спрашиваю ровным тоном:

— Ты хорошо подумала? Все еще хочешь быть со мной?

— Да. И да.

— Ты сумасшедшая девчонка, Лада. Знаешь?

— Недавно узнала. — Она кладет ладони мне на бедра и опирается на них, задумчиво глядя вбок. — А кстати, какая у тебя фаза сейчас?

— Мы пока не нашли правильную дозировку препаратов, так что все немного запутанно.

— Это значит, что ты меня хочешь? Или нет?

Хмыкаю:

— Мне восемнадцать, и мы не виделись почти две недели. Я бы хотел тебя и в депрессии.

— И очень грустно трахался? — уточняет невинным тоном.

Не выдержав, я ржу. Громко, от всей души, выкинув из головы все лишнее. Восклицаю:

— Лада! Ангелы так не выражаются!

— Значит, я демоненок.

Вижу, как она смотрит на меня, и дальше играть в долбанутого джентельмена уже не могу. Обхватив ее за талию, вынуждаю сесть мне на колени. Подцепив край футболки, тяну ее наверх и, после откинув в сторону, на долгие секунды залипаю взглядом на грудь своей девушки.

Спрашиваю:

— Где белье?

— Тебе отдала. Ты не получил?

— Получил…

Егорова кладет ладони мне на плечи и делает легкое движение бедрами мне навстречу. Наклонившись, шепчет:

— Я тоже не хрустальная, Мот.

Прикрыв глаза, я откидываю голову назад, позволяю хриплому стону слететь с губ, чтобы Лада тут же подобрала его своими. И перехватываю инициативу. Пытаюсь если не вспомнить, то хотя бы заново узнать, какой я на самом деле. Как могу жадно целоваться, прерываясь на то, чтобы стащить с себя футболку, как люто завожусь от того, что Егорова касается ладонями моей груди и живота, как забываюсь и больно врезаюсь плечом в дверной откос, пока пытаюсь найти вход в собственную спальню.

Мне кажется, что это нужно нам обоим. Обнулиться, упасть до базовых инстинктов, снять вместе с одеждой всю броню. На этот раз Ладе не больно, и я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы было максимально хорошо.

Прошу хрипло:

— Говори со мной. Так нравится?

Она вцепляется мне в шею пальцами, выдыхает в губы коротко и горячо:

— Мот.

— Так? Еще?

Зажмурившись, Егорова застывает всем телом, а потом очень тихо и протяжно стонет. Искренне. Такое не сыграешь, я это отчетливо понимаю и потому счастливо улыбаюсь. Ей со мной хорошо, хотя бы в эту секунду, но по-настоящему. А дальше мы всему научимся.

Но уже через несколько минут мой вагончик срывается с пиковой точки американских горок, устремляясь вниз, когда она, пристроив голову у меня на груди, произносит:

— Мне тоже надо кое-что тебе рассказать.

Лада

Последний раз мы поругались с мамой тридцать первого декабря. И чем громче она кричала, тем легче мне самой давался спокойный тон. Много нелестных слов было сказано и про Стрелкова, и про меня, и даже про Вету. Если верить этой визгливой тираде, мы все должны будем сдохнуть где-то под забором, причем в кратчайшие сроки, потому что не послушали однажды мою маму, так как она одна знает, как необходимо жить. А в конце, когда я уже уходила, прошипела мне в спину:

— Почитай отца твоего и мать, Лада! Бог тебя не простит!

Тогда я развернулась и ответила:

— Бог не простит тебе то, что ты пытаешься превратить веру в оружие. «И вы отцы, не раздражайте детей ваших», это мы уже не помним? Я тебя люблю, мам, но больше не позволю тебе манипулировать чем бы то ни было. Библией или квартирой в Москве, мне не важно.

Уже через пару часов, когда встречала Новый год с семьей Веты, слышала, как мать подруги ответила на телефонный звонок и, пока прикрывала дверь в зал, сказала: «Ань, я же не могу ее выгнать. Лучше с нами, чем где-то одной».

Я надеялась, что моя мама успокоится, но этого не случилось.

Поглаживая Матвея по волоскам на груди, говорю:

— На корпоративе объявили о мамином повышении и о том, что она теперь возглавит филиал в Питере.

— Что это значит? — спрашивает, моментально напрягаясь. — Ты едешь с ней?

— Нет. Скорее это значит, что я теперь бездомная.

— В смысле?

— Она хотела, чтобы мы переехали вместе, но я отказалась. И, — прерываюсь на тяжелый вздох, — после кучи ссор и манипуляций, у нее остался только один вариант. Выставить мои вещи за дверь и забрать ключи.

Стрелков молчит, но я замечаю, как меняется его дыхание и как под кожей у линии челюсти проступают желваки. Злится. Я кладу подбородок ему на грудь и говорю:

— Не волнуйся, у меня правда все хорошо. Я живу у Веты, и мама об этом знает. Просто думает, что скоро я прибегу мириться, не справившись с суровой взрослой жизнью.

В конце предложения морщу нос, намекая на свое ироничное отношение к ситуации. Но Мот все равно цедит:

— Это ничего не меняет, она буквально выгнала свою дочь из дома.

— Да. Вот видишь, что я могла бы унаследовать?

Матвей дергается и буркает:

— Это другое.

— Это то же самое. Иногда у осинки все-таки рождаются апельсинки.

— Уверена, что хорошо знаешь биологию?

— О, у меня была пятерка! — смеюсь и целую его в плечо.

— Лада… — Он гладит меня по волосам и говорит с искренним сожалением: — Девочка моя, прости. Я должен был быть рядом.

— Нет. Честно говоря, я даже рада, что тебя не было.

Заметив удивление во взгляде Стрелкова, снова улыбаюсь. Оглядываясь вокруг себя, пытаюсь отыскать что-нибудь, что можно было бы надеть или хотя бы частично прикрыться, тем временем объясняя:

— Твоя поддержка мне будет очень нужна. Я сейчас ищу работу и хочу снять комнату, это все непросто, да…Но мне нужно было прийти к этому самой. Не потому что я безумно влюбилась…

— А ты безумно влюбилась? — утоняет он, прищурившись.

Не найдя ничего лучше, я обматываюсь покрывалом и сажусь на постели. Отвечаю искренне:

— Конечно. Когда ты был в клинике, я не была уверена, что ты захочешь со мной остаться. Но я точно знала, что с мамой даже при таком раскладе не поеду. И это правильно.

— Почему? — уточняет Матвей, вырисовывая пальцем узоры на моем колене.

— Потому что мне некого потом будет обвинить. Если будет тяжело. Это мое решение и моя ответственность, и мне это очень нравится.

Он улыбается, спрашивает:

— Быть решительной и ответственной?

Потом соединяет все пальцы вместе, ставит в середину коленной чашечки, и заставляет их расползтись в разные стороны по коже.

— Щекотно! — смеюсь. — Мот, ты играешься.

— Прости. Ты голая, это отвлекает.