Чтение онлайн

— Даркейн, — прошептала она в его губы, и в этом шепоте, в этой единственной вибрации ее голоса, было приглашение. Обещание. Мольба. Признание. Все, что она не могла сказать словами, она вложила в его имя.

Он замер.

Застыл, будто превратившись в камень. А затем отстранился — медленно, преодолевая сопротивление каждой клеточки своего тела. Ария видела, как дрожат его плечи, как подрагивают пальцы, все еще лежащие на ее бедрах. Глаза горели алым — ярче, чем обычно, с безумными золотыми искрами в глубине. Дыхание сбилось, вырывалось из груди рваными, горячими толчками.

— Нет, — сказал он, и слово это прозвучало как выстрел в тишине. Он опустил ее со стола — аккуратно, но решительно, — и отступил на шаг.

— Что? — Ария не поняла. Ее тело все еще горело, требовало продолжения, пульсировало желанием. — Почему? Я думала, ты…

Он отошел к окну, встал спиной к ней, и Ария видела, как напряжены его плечи, как сжимаются и разжимаются кулаки, как побелели костяшки. Солнечный свет падал на его спину, обрисовывая карту шрамов — старых и новых, ее и чужих.

— Не путай долг с чувствами, — сказал он, и голос его прозвучал холодно. Слишком холодно. Так холодно, что этот холод обжег ее, как прикосновение к раскаленному металлу.

— Я не путаю, — Ария шагнула к нему, подошла вплотную, коснулась ладонью его спины между лопаток. Мышцы под ее пальцами моментально окаменели, превратились в гранит. — Я чувствую, Даркейн. И ты чувствуешь. Я знаю, что чувствуешь, — я ощущаю это через связь, каждую твою эмоцию, каждое твое желание. Зачем отрицать очевидное?

Он развернулся — резко, порывисто, — и в его глазах Ария увидела лед. Не холодную сдержанность, не маску, а самый настоящий лед — древний, как вечная мерзлота, твердый, как алмаз.

— Затем, что чувства делают слабым, — сказал он чеканно, роняя каждое слово как приговор. — А слабый король — мертвый король. Это истина, которую я усвоил много веков назад, и она еще ни разу меня не подвела. Я не могу позволить себе привязываться к тебе. Ты — долг. Задача. Цель. Средство достижения цели. И все, что между нами — только это. Физиология. Магия. Связь, которую можно разорвать.

— Врешь, — прошептала Ария, и слезы — горькие, жгучие, нежеланные — снова защипали глаза, размывая его силуэт. — Ты врешь самому себе. И мне.

— Может быть, — он коснулся ее щеки — легко, едва ощутимо, самыми кончиками пальцев, — и в этом прикосновении была такая бездна нежности, что захотелось выть. Но он убрал руку прежде, чем она успела прижаться к ней щекой, прильнуть, как кошка. — Но это не имеет значения. Важны только результаты. А ты… ты выполнишь свое предназначение. Родишь наследника. И уйдешь.

— Я не хочу уходить, — призналась Ария, и в этом признании, вырвавшемся из самой глубины души, было все, что она прятала неделями, месяцами, вечность. Всю свою гордость, всю свою злость, всю свою боль. Она выложила их к его ногам, как приношение.

— Захочешь, — он отвернулся к окну, и теперь она видела только его профиль — резкий, чеканный, словно высеченный из мрамора. — Когда поймешь, кто я на самом деле. Когда увидишь все. Не ту версию меня, которую я позволяю тебе видеть в редкие моменты слабости, а того, кем я становлюсь в тронном зале. На поле боя. В камере пыток.

— Я уже поняла, — сказала она в его спину, и голос ее звенел от напряжения.

— Нет, — он направился к двери. Каждый его шаг был уверенным, тяжелым, отсчитывающим секунды до конца этого разговора. — Ты поняла малую часть. Ту, которую я позволил тебе увидеть. Остальное… остальное ты не готова принять. И когда ты это примешь — ты захочешь уйти. И я тебя отпущу.

— Дай мне шанс, — попросила она, и голос дрогнул, сорвался, превратившись почти в мольбу.

Он остановился на пороге. Замер, положив ладонь на дверную ручку. Секунду, две, три — целую вечность — он стоял неподвижно, и Ария видела, как сбивается ритм его дыхания, как подрагивают плечи. Борьба. Опять эта проклятая внутренняя борьба.

— Ты его уже получила, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Этот разговор. Это утро. То, что я принес тебе завтрак и рассказал о проклятии. Это и был твой шанс.

Он открыл дверь и вышел, аккуратно притворив ее за собой. Замок щелкнул — не запираясь (он никогда не запирал ее, поняла вдруг Ария, никогда по-настоящему), а просто возвращаясь в исходное положение.

Ария осталась одна.

Она стояла посреди комнаты — обнаженная, с припухшими от поцелуев губами, с дорожками слез на щеках, с бьющимся где-то в горле сердцем — и чувствовала каждой клеточкой своего тела, как его магия, пульсирующая в ее крови, реагирует на его удаляющиеся шаги. Каждый шаг — как удар молота по наковальне. Каждое его движение отдавалось в ее груди тупой, ноющей болью.

Он уходил. Уходил прочь от нее, от того, что между ними только начинало зарождаться, от шанса, который сам же ей дал. И каждый его шаг рвал ее сердце на мелкие кусочки.

Она подошла к кровати на негнущихся, ватных ногах, села на самый край, скомкала в кулаке угол простыни и уставилась в стену невидящим взглядом.

— Он боится, — прошептала она самой себе, и звук собственного голоса в пустой комнате показался ей чужим. — Он смертельно, до дрожи в коленях, боится чувствовать. Боится, что я уйду, если узнаю всю правду. Боится, что я предам его, как предавали другие. Боится, что я погибну из-за него. И поэтому отталкивает первым — наносит удар раньше, чем это сделают ему. Тактика загнанного зверя.

Но понимание — это холодное, рациональное, аналитическое понимание — нисколько не облегчало боль, пульсирующую в груди. Она провела кончиками пальцев по своим губам — туда, где минуту назад были его губы. Они все еще хранили его вкус — мед, хлеб, мята, и что-то горькое, дымное, что было только его, что не спутать ни с чем. Ее губы все еще помнили его прикосновение — осторожное, почти благоговейное, не похожее ни на что, что было между ними раньше.

— Будь ты проклят, Даркейн, — прошептала она, и голос ее сорвался в хрип. — Будь ты проклят за то, что заставил меня чувствовать то, что я чувствую. За то, что дал надежду и тут же отнял ее. За то, что отталкиваешь именно тогда, когда я наконец-то протягиваю тебе руку.

Ответа не было. Только пульсация его магии в ее крови — неровная, взбудораженная, хаотичная, полная того, что он сам отказывался признавать и произносить вслух. Его магия не умела врать — в отличие от него самого. Она кричала о том, что хозяин запрещал себе чувствовать.

Он тоже чувствовал. Он тоже хотел. Он тоже боялся — до животного, первобытного ужаса, до дрожи в руках. Но этого было недостаточно — недостаточно, чтобы он рискнул. Чтобы он остался. Чтобы он поверил.

Ария легла на кровать, свернулась клубочком, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. Ее ладонь легла на живот — туда, где, возможно, когда-нибудь будет биться новая жизнь, их ребенок, то самое дитя, которому предстоит стать якорем для отца. Ребенок, которого он хочет использовать. Ребенок, которого она готова ему подарить — но не как лекарство, не как инструмент, а как плод любви, даже если сам он боится этого слова.