Чтение онлайн

Не понимая, что делает, она потянулась к нему не телом, а магией — тем самым даром, что проснулся в ту ночь. И почувствовала. Её сознание провалилось в его, и видения хлынули потоком, смывая реальность спальни.

Вспышка. Маленький мальчик пяти лет, не старше. У него копна светлых волос и огромные, совсем не детские алые глаза, которые еще не горят адским пламенем, а лишь тлеют, как угольки в затухающем костре — в них плещется страх. Он сидит в углу огромной, холодной комнаты, обхватив руками острые коленки. Одежда на нем богатая — расшитый серебром бархат, — но она измазана грязью и чужой кровью. Не его. Кровью тех, кто приходил убить его сегодня ночью. «Никто не придет, — шепчет мальчик пересохшими губами, раскачиваясь из стороны в сторону. — Никто никогда не придет». Дверь открывается, и входит высокий мужчина с клубящейся черной магией. Мальчик поднимает голову, в глазах вспыхивает отчаянная надежда. «Отец!» Голос ломается в детском дисканте. Мужчина смотрит на него с брезгливым равнодушием: «Ты жив. Жаль. Я надеялся, что твои враги избавят меня от необходимости иметь дело с таким жалким наследником». Он поворачивается и уходит, и мальчик остается один. Снова. Всегда один.

Вспышка. Юноша пятнадцати лет стоит на коленях в тронном зале — том самом, где Арию когда-то раздели догола перед толпой придворных. Он держит спину прямо, хотя из лопатки торчит обломок стрелы, и кровь, черная в полумраке, течет по рубашке. «Ты убил своего отца», — рычит старый король с трона. «Он приказал моим братьям зарезать меня во сне, — отвечает юноша спокойно, и голос его не дрожит. — Я лишь защищал свою жизнь. Это была самооборона». — «Ты убил короля, щенок!» — магия старика, гнилая и черная, клубится в воздухе. «За это полагается смерть». — «Тогда казните, — юноша смотрит прямо в глаза старику. — Но знайте: я был единственным, кто был верен вам. До самого конца». Старик медлит, а потом скалится в подобии улыбки: «Ты полезнее живым. Будешь моим цепным псом. Будешь убивать тех, на кого я укажу. А когда я сдохну — сядешь на трон. Но не потому, что достоин. А потому что мои сыновья — никчемные идиоты». Юноша склоняет голову в знак согласия, но Ария видит его глаза — он не согласен. Он просто выживает. Как всегда.

Вспышка. Даркейну двадцать. Он возвышается над иссохшим телом старика-короля, из которого черная магия выпила все соки, оставив мумию. «Я свободен», — произносит он в пустоту огромного зала. Но нет. В глазах его нет радости. Только вселенская, бесконечная усталость зверя, загнанного стаей. Он садится на неудобный, шипастый трон и смотрит в темноту. И Ария понимает правду: он никогда не был свободен. Он всегда был один в своей клетке. Сначала — в детской, где его не любили. Потом — в роли палача при старом короле. Теперь — здесь, с короной, которую он не просил, но не может сбросить. Всегда. Один.

Ария вынырнула из этого омута с криком, жадно хватая ртом воздух. Она лежала, мокрая от пота и слез, которые текли по вискам в волосы, а Даркейн всё еще был сверху, всё еще внутри нее. Но теперь он двигался иначе — медленнее, глубже, почти задумчиво, почти нежно.

— Ты видела, — сказал он безэмоционально, не спрашивая. — Ты не должна была лезть туда. Я не хотел вываливать это на тебя…

— Ты был один, — прошептала Ария, перебивая его. Слезы душили ее. — Всю свою жизнь. Никто не любил тебя. Никто не хотел прижать к себе просто так. Никто не смотрел на тебя как на человека, как на живого мальчика, достойного ласки.

Он замер, нависая над ней каменным изваянием. Его глаза, горевшие алым, вдруг стали темными, почти черными, и в них плеснулся ужас от того, что его увидели настоящим.

— Не надо, — его голос дрогнул, превратившись в хриплый шепот, полный непривычной мольбы. — Не жалей меня. Я этого не заслужил. Я чудовище.

— Это не жалость, — Ария подняла руку, которая казалась свинцовой от усталости, и коснулась его щеки. Пальцы заметно дрожали, но она не убрала их. — Я не жалею тебя. Я наконец-то поняла. Теперь мне кристально ясно, почему ты такой.

— Какой? — он задержал дыхание.

— Одинокий, — она провела кончиками пальцев по его высоким скулам, по линии губ, по квадратному подбородку. — Злой. Чудовищно жестокий. Ты просто не знаешь другого. Тебя с пеленок учили, что мир — это арена для смертельной битвы. Что слабых убивают. Что доверять нельзя никому. Ты впитал это с молоком матери.

— Это правда, — он прикрыл веки, словно не в силах вынести ее взгляда, и Ария почувствовала, как его магия, дикая и голодная, пульсирует вокруг них в унисон.

— Нет, — она обхватила ладонями его лицо и потянула вниз, заставляя лечь на нее всем весом. Он рухнул, все еще внутри, всё еще твердый и горячий, вжимая ее в матрас. — Ты не прав. Мир — это не только грязь и борьба за выживание. Иногда это… это.

— Что — это? — прошептал он, пряча лицо в изгибе ее шеи, щекоча дыханием влажную кожу.

— Это, — она обняла его, обхватив руками и ногами, вцепившись в широкие плечи, прижимая к себе так отчаянно, словно хотела врасти в него, стать единым целым. — Мы. Прямо сейчас. То, что происходит между нами — это не борьба, Даркейн.

— А что же? — его голос дрогнул, и эту тонкую вибрацию она почувствовала не ушами, а через связь, сердцем.

— Честно? — она выдохнула ему в ключицу. — Я пока не знаю, как это назвать. Но это точно не борьба. Это… что-то другое. Что-то тихое посреди шторма.

Он поднял голову и посмотрел на нее сверху вниз. В его глазах, горящих алым, она с изумлением увидела что-то новое, незнакомое. Надежду. Такую хрупкую, такую испуганную и бледную, словно росток, пробившийся через толщу льда.

— Не смотри на меня так, — попросил он, и в этом голосе прозвучала мольба раненого зверя.

— Как?

— Как будто я чего-то стою. Как будто я не конченная тварь, а человек.

— Ты стоишь, — твердо сказала Ария, поглаживая его лицо и проводя пальцем по тонкому шраму, рассекающему бровь. Она видела историю этого шрама: старший брат метнул нож, когда Даркейну было восемь. — Ты стоишь гораздо большего, чем тебе внушили.

Он не ответил. Вместо этого он начал двигаться внутри нее — медленно, тягуче, почти благоговейно. Он делал это так, словно занимался с ней любовью впервые в жизни. Его пальцы скользили по ее телу изучающе, не как собственник, а как исследователь, восхищенно. Ария чувствовала каждое прикосновение как строчку поэмы, написанной на коже.

Он отдавал. Впервые в своей жизни он не брал грубой силой. Не требовал, не принуждал, не ставил ультиматумов. Он отдавал ей свою страсть, свою запрятанную боль, свою глубоко погребенную нежность, о существовании которой сам забыл много веков назад.

— Даркейн, — прошептала Ария, и его имя прозвучало в тишине спальни как молитва божеству, спустившемуся с небес.

Он застонал — гортанно, беспомощно, и ускорил темп, но не сделался грубее. Наоборот, движения стали глубже, откровеннее. Их магия пульсировала между телами, сливаясь в единый, неразрывный поток. Ария перестала ощущать границы собственного тела. Где заканчивалась она и начинался он? Его желание стало ее желанием, его приближающийся оргазм запульсировал и в ее низу живота. Они двигались в унисон, как одно существо, как один организм с двумя парами рук.

— Я чувствую тебя, — прошептал он изумленно, касаясь губами её виска. — Всю. Твой страх перед будущим. Твою ярость на несправедливость. Но ещё… я чувствую надежду.

— Какую надежду? — спросила Ария, задыхаясь от нарастающих волн удовольствия.

— Что я могу измениться, — ответил он, и его алые, безумные глаза смотрели на нее с абсолютным, щенячьим обожанием. — Что ради тебя я могу стать кем-то лучшим.

— Не ради меня, — она замотала головой по подушке и вцепилась в его напряженные плечи. — Только ради себя самого, Даркейн. Ты заслуживаешь счастья.