Чтение онлайн

Говорил про новый прием с магией земли, который у него никак не выходил. Что-то про то, как поднять не стену и не шип, а несколько узких столбов разом в шахматном порядке, чтоб противнику было не пройти. А столбы выходят кривые, разной высоты и валятся, и наставник говорит, что он торопится и не докручивает основание. Но он не торопится, просто чувствует, что дело не в этом, а в чем-то другом, только не поймет в чем. Может, в том, что он держит в голове сразу все столбы, а надо бы пускать их волной, один за другим, чтоб земля успевала…

Я слушал и поддакивал, вставлял где надо «угу» и «может быть». Потому что понимал, что он делает. Артем всю дорогу заполнял тишину нарочно, без единой паузы, в которую можно было бы вставить вопрос «так все-таки куда ты и зачем».

Он не хотел спрашивать, знал, что не отвечу, и не хотел ставить меня в неловкое положение. Потому и говорил про свои столбы — лишь бы не молчать, лишь бы между нами не повисла неловкость.

Еще летом этот же Артем растрепал бы на всю Академию любой чужой секрет, который попал ему в руки: не со зла, а от болтливости. Тот Артем и этот, шагающий рядом и нарочно несущий чепуху, чтоб не задеть друга вопросом, были как будто два разных человека. На него мой выговор после истории с Катей и Яковом явно подействовал более чем сильно.

У ворот мой экипаж уже ждал. Артем оборвал себя на полуслове, потоптался.

— Ну… — Он сунул руки в карманы. — Возвращайся давай. А то без тебя Яков совсем обнаглеет, некому будет на место ставить.

— Вернусь, — сказал я.

Он кивнул, отступил на шаг. Я закинул мешок в экипаж, забрался следом. Симонов ехать со мной не мог: старик и молодой парень в одном наемном экипаже, трясущиеся два дня до глухой Рятки, запомнились бы вознице. А даже если и нет, я бы точно не смог объяснить ребятам, кто Симонов такой.

Так что он отправлялся своим ходом, и встретиться мы уговорились уже в Рятке, в гостинице. Экипаж тронулся. Колеса хрустнули по мерзлой земле, и ворота Академии медленно поплыли назад. Артем стоял, подняв руку, пока поворот не скрыл его из виду.

Я откинулся на спинку и стал смотреть, как мимо тянется просыпающаяся Вязьма: закрытые ставни лавок, дворники с лопатами, дымы над крышами — прямые в безветренном утреннем холоде. Друзей, команду, всю нашу жизнь я оставлял на два месяца позади.

И не из желания, а чтобы иметь возможность продолжить эту жизнь потом. С одной стороны, очень странно, а с другой — максимально логично.

Гостиница в Рятке была, как я и помнил, невелика: десяток номеров над трактиром, скрипучая лестница, узкие комнаты с одним окном на серую улицу. Я снял отдельный, в конце коридора, чтоб соседей было поменьше. Симонов взял соседний.

Так мы и поселились, старик и я через стенку, и со стороны это были два постояльца, не знакомых друг с другом, какие случайно оказываются под одной крышей в захолустье. Сходились мы только по делу и сходились тихо, без стука. Хозяин вспомнил меня, но лишних вопросов не задавал: платят вперед, не буянят, и ладно.

Работать я приехал над одним. Никакой тренировки тела, никакого железа, никаких боев. Тело свое я за зиму нагрузил с лихвой на арене и на спаррингах, ему теперь требовалось восстанавливаться и наполняться Духом. Так что в Рятке я только брал позиции, одну за другой, и между ними не делал ничего — лишь ел да спал, копя силы на следующую.

Камни тратил без жалости, уже не экономя, понимая, что мое время ограничено максимально. Проглатывал Камень за Камнем, чувствуя, как чужой Дух растекается по телу теплой тяжестью, и гнал его туда, куда указывал Симонов.

Каждая новая позиция начиналась с Симонова. Он приходил, клал ладони мне на спину, и его собственный Дух, ровный и старый, проходил по мне насквозь, нащупывая, где залегает следующий узел. Поясница. Крестец. Мозг.

И уходил к себе, а я оставался один и брал названное. Сам процесс был не боем и не подвигом, а долгой нудной возней, в которой не на что было смотреть со стороны. Я ложился или садился, как удобнее под зону, закрывал глаза и тянул Дух, свой и проглоченный из Камней, в названное место узкими нитями, пропитывая его насквозь, волокно за волокном.

Позиция — это не точка, это целый узел, сплетение токов, и пропитать его — значит провести Дух по каждой жилке, ровно, без пропусков, пока узел целиком не нальется и не загорится изнутри тем ровным теплом, по которому я узнавал: взято.

На это уходили дни. Дни лежания в полутьме, в обнимку с собственным телом, в монотонном перебирании внутренних струн, от которого деревенеет спина и теряется счет времени. Бывали часы, когда я не понимал, утро на дворе или вечер, и только по тому, как менялся за окном свет на стене, угадывал, что прошел еще день.

Голова за эти дни пустела до звона: ни команды, ни Орлов, ни арены, ни Георгия с его соглашением — ничего из той набитой людьми жизни, что осталась в Вязьме. Только тело, узел и Дух. В этой пустоте была своя тяжесть, но зато впервые за долгое время мне ни перед кем не надо было держать лицо.

Тридцать шестая позиция далась почти легко, в неделю. Я уже привык брать по позиции за блок выходных, и эта, первая в Рятке, легла примерно в ту же колею, только без спешки, без оглядки на завтрашние лекции, и от этого даже спокойнее.

А вот тридцать седьмая встала колом.

Крестец. Симонов, когда назвал место, чуть помедлил, и я понял, что он чует то же, что и я: тут будет тяжело. В крестце сходилось сразу несколько энергетических линий со всего тела, собственно и физически это была едва ли не основа всего скелета. Пропитать их по очереди не получалось: они мешали друг другу, спорили за один и тот же ход.

Четыре дня я бился впустую. Гнал Дух в узел, а узел его не брал, отдавая обратно: токи стояли, упершись один в другой, как телеги в узких воротах — ни одна не уступает, и ни одна не пройдет. Тело гудело, набитое Духом, который некуда было деть, спина ныла так, будто по ней прошлись поленом, а дело не двигалось ни на волос.

К концу третьего дня я начал злиться, а злость в этой работе — первый враг. Так что я заставил себя отпустить, давить без рывков, и ждать. На четвертую ночь уже думал бросить, отдохнуть и зайти заново. И тут прорвало.

Прорвало разом, среди ночи, без всякого моего усилия: токи, простояв друг против друга четыре дня, вдруг разом сдвинулись, нашли каждый свой ход и хлынули, и весь накопленный за эти дни Дух прошел в узел одной волной.

Меня прошило от копчика до затылка горячей дрожью, дыхание перехватило, и я лежал потом, тяжело дыша, мокрый настолько, что простыню хоть выжимай, но чувствовал, как крестец заливает тем самым ровным теплом. Восемь дней на одну позицию, из них четыре как будто впустую, а взялась она в одну минуту. Я после того прорыва проспал почти сутки и встал разбитый, будто и впрямь дрался всю ночь, а не лежал на кровати.