Чтение онлайн

Я взял папку, когда он убрал руку. Внутри было негусто: послужной лист в полстраницы, столбик баллов по практике, две строчки сухим казенным языком о переводе из класса Б. По такому листу человека не разглядишь.

— Почему именно я последним? — спросил я.

— Затем, что я не могу за ним ходить хвостиком, преподаватель все-таки, — сказал Селезнев ровно. — К тому же, хотя я и мог бы дать это задание Вите, по-моему будет правильнее, если возьмешься ты. Будет запись в личном деле, как Орла, о выполненном задании, а не только о том, что ты с другими Орлами дерешься. Если что, я не обвиняю за то, как ты обошелся с Федей, но все ваши достижения, во всех смыслах этого слова, теперь фиксируются, и мне бы не хотелось, чтобы по отчетам ты выглядел каким-то драчуном.

— Допустим, — кивнул я. — Насколько глубоко мне копать?

— В друзья ему набиваться и в его белье грязном копаться не стоит, если ты об этом, — хмыкнул Селезнев. — Если бы было что-то серьезное, я бы об этом уже узнал, а мелочи не особо важны. Просто скажи свое мнение. Как бы это ни звучало, но Практики, известный факт, обладают отличной интуицией. Так что я доверюсь твоему суждению. Просто понаблюдай за ним недельку-другую, расписание его занятий есть в деле. Скажешь годится — пошлю к нему кого посильнее, проверить уже в бою, на что он на деле способен.

Я кивнул еще раз. Работа не выглядела сложной и не должна была особо помешать моим собственным делам.

— Хорошо.

Ходить за Семеном оказалось делом небыстрым и скучным, как всякая подобная работа. В Мильске, в прежней моей жизни до Академии, я бывал и бойцом, и за старшего над такими же, как сам. Так что следить за человеком приучился не из праздного любопытства, а чтобы знать наперед, чего от него ждать в деле и куда он метнется, когда станет туго.

Но именно шпионить я не особо умел. Благо с Духом Зверя на уровне пика Роста особо не нужно было думать о том, где встать, чтобы видеть, но не быть замеченным, или как услышать разговор, не привлекая внимания.

Несколько вечеров кряду я просто оказывался там же, где он: в столовой класса А за дальним столом, в библиотеке через проход, в коридоре по дороге с занятий. По пятам не ходил, нарочно не подслушивал, на глаза не лез.

Первые два вечера не дали ничего, кроме скуки: ел человек да читал, перекидывался с соседями пустыми словами. Я уже подумывал, что Селезнев прав и копать тут попросту нечего. Сидел поодаль и смотрел дальше.

Семен был ровный. Вежливый, но без заискивания: с теми, кто стоял выше его по баллам, держался спокойно, спину не гнул, но и не задирался попусту. Раз при мне первокурсник из А, сидя в столовой, не мог разобрать задачу по тактике. Маялся над тетрадью, перечеркивал и начинал заново, и Семен, проходя мимо, подсел к нему сам, без всякой просьбы. Объяснил негромко в два слова, ткнул карандашом, куда смотреть, и отошел, не дожидаясь и не ожидая благодарности.

Хороший товарищ, по всему выходило. За такого в ячейке держались бы обеими руками и были бы правы.

Цепляло другое, и не сразу я понял, что именно. Цепляло, как он ест. Ровно так же, как ели почти все мои знакомые из Академии, и как не ел почти никто из моих мильских ребят или тех, кого я по Мильску помнил.

Нож и вилку он держал, не задумываясь о том, что и как держит, не косясь украдкой на соседей, салфетку клал на колени, тарелку от себя отодвигал тыльной стороной кисти, хлеб аккуратно ломал, никогда не ставил локти на стол.

Если бы он изо всех сил стремился в круг общения дворянских отпрысков, такие манеры были бы понятны. Но нет, наоборот, он старался намеренно дистанцироваться от групп, осознанно ставящих себя как «высший человеческий сорт».

Можно было еще предположить, что он выучил этикет для себя, потому что ему нравилось. Верилось слабо, но люди бывали разные. Однако тут тоже не сходилось: в быту он даже близко не был похож на человека, который стремится к тому, чтобы выглядеть идеально. Рубашку носил навыпуск, вместо форменных сапог, как у многих, носил мягкие и теплые войлочные, после тренировок мог совершенно спокойно выскочить из зала растрепанный и потный.

Педанты и чистюли, которым этикет был нужен для образа, так бы себя никогда не повели. И речь. Я слушал его несколько вечеров кряду и не поймал ни единого словца, ни единого оборота из тех, по каким без труда узнал бы «своего».

Деревенский, а потом и уличный говор я знал отлично, ведь большую часть жизни прожил бок о бок с теми, кто в принципе не понимал, как говорить иначе. Не перенял его только потому, что еще в деревне, а потом в Мильске тем более начал активно читать книги. Уже лет с семи понимал, как говорить правильно, а как — не особо, и, так как в той же деревне мне не нравился почти никто, я, тогда еще не особо осознанно, начал убирать из лексикона просторечья и жаргон.

Но даже если человек выберется наверх, отмоется, отучится, выправит речь, нет-нет да и проскочит у него словцо или оборот, по которому происхождение и «родину» видно сразу, как по клейму.

Я, кстати, исключением далеко не был. Какие-нибудь «нонче», «кажись», «спервоначалу» замечал в своей речи с неприятной для себя периодичностью. Особенно когда пытался сходу сформулировать какую-нибудь сложную и не до конца понятную мне самому мысль. А сказать что-нибудь вроде «типун тебе на язык» Артему, сморозившему очередную тупую шутку, и вовсе было для меня совершенно естественно.

У настоящего самородка из низов, как ни вылизывай он себя, хоть что-нибудь да выскочило бы за столько вечеров. У Семена не выскакивало ничего. Речь была гладкая и правильная, без единой щербинки, какая не достается с боем за право учиться правильно говорить, а вливается вместе с молоком матери.

Сложить это оказалось нетрудно. Было очевидно, что Семен прятался, да только прятал не злодейство и не темное прошлое. Он прятал кровь. Выходило, что никакой он не безродный самородок, поднявшийся своим горбом, а ровно наоборот, из аристократии. Только из такой, какой принято стыдиться: обедневшей вконец род либо слабая боковая ветвь, от которой осталось одно имя да долги.

Выдавал он себя за выбившегося из простых тоже очевидно для чего. Чтобы судили его по нему самому, по баллам и по практике, а не по угасшему роду за спиной. Какая фамилия, какой именно род, этого я, разумеется, не знал. Но это мне было и незачем.

Осознание правды пришло на четвертый вечер и, на самом деле, было не самым приятным. Чтобы вскрыть его, мне не понадобились ни ресурсы Орлов, ни духовное зрение, ни долгие недели шпионажа.

А ведь я и сам прячусь изо дня в день у всех на виду. Правда, конечно, была разница. То, что я Практик, невозможно понять по речи или повадкам, а о том, кто и откуда, я, по сути, не врал. Для аристократов и жителей огромного города вроде Вязьмы Мильск мало чем отличался от моей родной деревни.

Я и вправду рос в грязи и впроголодь, и та кровь, что во мне позже отыскалась, повадок не переписала. Ложку, вилку и нож я и теперь держал так же, как держал в Мильске или в доме тети Кати, и не собирался переучиваться. Но кто знает, на чем меня может подловить кто-то другой?