Чтение онлайн

— Рад, что вы пришли, Александр. Я опасался, что не придете.

— Не прийти было бы невежливо, — ответил я Георгию.

— Вы, конечно, удивлены, что видите здесь младшую Громову.

— Удивлен.

— Громовы согласились забыть ту неприятную историю, — сказал он так легко, будто речь шла о просроченном долге, а не о похищении. — В обмен на некоторые преференции с нашей стороны. Дело прошлое, всем удобнее закрыть его и не вспоминать. Сегодняшний вечер, если угодно, — печать под этим. Чтобы все видели: между нашими домами больше нет трещины.

Я повернул голову и посмотрел на него. Он смотрел в зал.

— Дорого вам обошлось это? — спросил я.

— Дешевле, чем вы думаете. — Он качнул бокалом. — Громовы сейчас не в том положении, чтобы торговаться.

— Допустим, только это ничего не меняет. Если я завтра пущу в дело запись, где вы своим голосом признаетесь, как похитили ее с целью шантажа, то полуформальное прощение от Громовых вас не спасет.

— Вы правы, — согласился Георгий без запинки, и вот тут я понял, что он подошел не вопреки этой записи, а именно из-за нее, и что весь сегодняшний вечер для него только обертка. — Поэтому я и готовлю с Громовыми второе соглашение. Первое закрывает прошлое. Второе закроет будущее.

Он неторопливо сделал глоток, давая мне время.

— Должно быть, вам такие вещи непонятны и, возможно, даже чужды, так что для начала я сделаю небольшое лирическое отступление, — продолжил он. — Я предлагал Катерине руку и сердце официально, даже ездил в Шуйск пару раз. Так как Железные — уездный род, а Громовы — волостной, по сложным имперским правилам такое предложение должно получить либо официальный отказ, либо официальное подтверждение. Но отказаться от предложения просто так Громовы не могли. Им нужна была причина, которых, на самом деле, существует не так много, и единственная, которая позволила бы Катерине в будущем стать главой рода, — это, собственно, официальное включение в противостояние за право наследования. Однако называть эту причину заранее нельзя. Так что Громовы просто тянули: прятали ее от меня, прикрывались выдуманными поводами, а потом отправили в Академию, правила которой выше правил родовых игр.

Он сделал небольшую паузу, видимо, в расчете на мою реакцию, но я молча ждал продолжения.

— Тем не менее то, что они так и не дали ни согласия, ни отказа, — причина для очень большой и вполне обоснованной претензии, — продолжил он, увидев, что я никак не отреагировал. — Они были готовы пойти на выплату компенсации за игнорирование правил, потому что Катерина крайне важна для них — куда важнее миллионных компенсаций. Но это не значит, что они готовы расстаться с этими деньгами без каких-либо сомнений и с легким сердцем. И вот, готовящееся соглашение заключается в том, что, если брак все-таки не состоится, мой род откажется от всяких притязаний и репараций за то, что Громовы столько лет отклоняли наши брачные предложения. В обмен на это они дадут несколько обещаний, куда менее важных для них, чем миллионы рублей, но нас с вами из этих обещаний интересует лишь одно. Если когда-нибудь где-нибудь всплывет хоть какой-нибудь материал о похищении Виктории, Громовы первыми и громче всех заявят, что это подделка. Что это вырвано из контекста, сфабриковано врагами и так далее. Род, который пострадал от той истории, сам встанет и скажет, что истории не было. И разумеется, им, как пострадавшим, поверят.

Я слушал, и у меня все холоднее становилось под ребрами. Запись с его признанием в похищении била по нему ровно до тех пор, пока за спиной у этой записи стояли Громовы — оскорбленная сторона, готовая подтвердить: да, было, вот наша дочь, вот ее слово.

А если сами Громовы выйдут вперед и скажут, что это — подделка, запись превратится в ничто. Никто не станет копать против двух согласных родов из-за слова безродного студента.

Было понятно, что упомянутые Георгием другие обещания тоже так или иначе компенсировали Железным сумму репараций. Но также было очевидно, что Георгий включил в соглашение этот конкретный пункт именно ради меня, потому что Громовы уже согласились не поднимать вопрос похищения лишний раз и повторять это по иным причинам не было никакого смысла.

И весь вопрос был только в одном. В том, когда соглашение вступит в силу.

— Брак не состоится, — сказал я медленно, — если Катерина выйдет на Круг.

Уголок его губ на миг застыл, и я понял, что попал.

— Вы правы. После достижения ею Круга все будет кончено, — сказал он сухо. — Притязаний нет, отказ от репараций вступает в силу, ее семья ничего не платит. Вам ведь Катерина небезразлична, Александр. Вы должны радоваться за нее: девочка вот-вот станет Магом Круга. А до тех пор все остается как есть. — Он наконец повернул голову и посмотрел на меня торжествующим взглядом. — Ваша запись на руках у вас, моя на руках у меня, мы оба ведем себя смирно. Равновесие. Жаль только, что оно само себя изживет, и довольно скоро.

До того дня, как Катерина прорвется на Круг, моя страховка чего-то стоила. После того дня она не будет стоить ничего. Громовы похоронят его признание собственными руками, а вот его запись, где я своим голосом рассказываю, как убил троих его людей в той квартире, останется лежать у него — целая и опасная.

А прорыв Катерины был не где-то за горами. Она шла к Кругу быстро, способная, упрямая, и я сам видел, как она растет. Я своими руками толкал ее туда. Обратный отсчет уже шел.

Рассказать об этом было некому. Селезнев со своими Орлами прикрывал запросы на меня в архивах, но в свару двух родов лезть бы не стал — не его это забота. Наташе сказать я не мог: она Железная и, какие бы у нас ни были с ней отношения, против собственной крови не пойдет. А ставить вопрос ребром, я не имел права. Кате тем более говорить это было нельзя.

— Я вижу, ты понял, — сказал Георгий, резко меняя тон. Он оттолкнулся плечом от колонны, поправил манжету. — И как видишь, я играю достаточно честно, ведь мог бы не звать тебя сюда и оставить в блаженном неведении. Но после того нашего разговора я не могу не дать тебе шанса ответить. Наоборот, мне даже интересно, что ты сделаешь, чтобы спастись от обвинения в убийстве трех Железных. Ты с такой уверенностью заявлял, что вырастешь и через тридцать лет раздавишь мой род. Посмотрим, проживешь ли ты еще хотя бы один год. Ты и я, Александр. Ты и я.

Он наклонил голову, прощаясь, и ушел к гостям, через минуту уже улыбаясь кому-то и пожимая чью-то руку. Со стороны — наследник большого рода на своем празднике, и ничего больше.

Я остался у колонны. Бокал в руке давно опустел, и я держал его просто так. В зале все так же играла музыка и кружились пары. Сухой старик у камина говорил что-то старшему Громову, и оба кивали. Где-то там, в этих кивках, создавалось второе соглашение, которое затягивало петлю на моей шее.

Отыскал взглядом Катерину. Она стояла в темно-красном у стола с фруктами, со своими разными глазами, и смеялась чему-то, запрокинув голову. Легко, как смеялась теперь все чаще, с тех пор как у нее наладилось с Яковом и будущее начало казаться ей безоблачным. Живая, веселая.

И где-то впереди, уже близко, ждал тот день, когда она прорвется на Круг и тем самым продаст меня с потрохами, сама того не зная. Она поймала мой взгляд и пошла ко мне, а я едва успел вернуть на лицо спокойствие.

— Ты чего тут стоишь сычом? — Она встала рядом, отщипнула виноградину с прихваченной грозди. — Я видела, ты шептался с Георгием. И с Викой говорил. Дядя Игнат не говорит, почему ее притащили, но, очевидно, это не просто так. Что тебе сказала эта улыбчивая сволочь?

Я смотрел на нее и понимал с холодной ясностью, что, стоит мне сказать правду, всю, как есть, — про соглашение и про то, что ее собственный Круг развяжет Георгию руки в отношении меня, — и она встанет. Просто встанет, как уперлась бы в стену, и не пойдет дальше.

Замрет на пике Сердца на год, на два — сколько понадобится, лишь бы не подставить меня своим прорывом. А после окончания Академии даже может согласиться выйти за Георгия ради меня. Правда, не факт, что ему это к тому моменту будет интересно, поскольку, затягивая прорывы, Катя сама закопает свой потенциал, как будущего великого главы рода Громовых. Но тем не менее.

Я ее знал. Она бы так и сделала, не моргнув, и сочла бы это правильным. Ведь это она попросила спасти Вику, а значит, в том, что у Георгия появился такой компромат на меня, она могла бы, в каком-то смысле вполне заслуженно, обвинить себя. Этого я допустить не мог. Не для того я ей помогал.