Чтение онлайн

— Лучше всего это делать ночью…

— Согласен! О-о-о, сколько ночей я прошастал!..

— Как хорошо, что ты меня понимаешь! — с видимым удовольствием произнесла Маруся. — Вот Лизка, по-моему, просто не способна понять, как это классно: идёшь, о чём хочешь думаешь… Только у моих прогулок есть одна особенность, которую, наверно, и ты не поймёшь.

— Какая это?

— Я не люблю гулять в центре. Предпочитаю жилые районы, окраины.

— Ты попала в самую точку! — воскликнул потрясённый Валя. — Я ведь тоже не люблю гулять в центре.

— Нет, сперва в центре было интересно.

— Но увы, он быстро надоедает! Гуляешь, как будто в музее. Ненавижу музеи!

— Да, эти огромные массы народа, эта иллюминация, такая едкая, такая ослепительная. Слишком светло и шумно для ночи.

— Вот-вот. А я так люблю тишину и темноту, — сознался Валя. — Поэтому я ночь люблю гораздо больше, чем день. Тишина, темнота и чтобы кто-нибудь был рядом — что может быть лучше!

— А все эти достопримечательности, — презрительно продолжала Маруся, — Кремль, там, Красная площадь, собор Василия Блаженного и так далее…

— Ой, они выглядят такими сытыми и самодовольными, — подхватил Валя, — что совершенно не трогают своей принадлежностью к старине, к истории. Ты об этом просто забываешь.

— А гуляя по окраинам, — таинственно прошептала Маруся, — ты от души наслаждаешься своим одиночеством. Прохожих мало, машин мало. Темно и тихо.

— Да, — сказал Валя в тон Марусе, — только тускло светятся уже закрытые магазины. А сколько интересного, необычного можно увидеть, гуляя ночью. Идёшь пустынными дворами или безлюдными улицами, абстрагируешься от собственных чувств и приходишь к выводу, что любовь — это туфта.

Слушая Валю, Маруся задумчиво улыбалась и кивала головой в знак согласия. Затем спросила:

— Скажи, Валя, а в дружбу ты тоже не веришь?

— Дружба нет, дружба — это другое дело. Дружба она бескорыстная.

— Я тоже так считаю. Дружба гораздо лучше. Валя, ты классный парень… А Сашу я вообще не перевариваю.

— Что так?

— А чего в нём хорошего? Придурок какой-то. Отпустил дурацкий длинный хвост и ходит, как идиот. А какой он жадный!

— Да ну! Я этого не заметил.

— Ты что! Просто скаредный до невозможности. Представляешь, заставляет Лизу штопать ему носки — а ведь он совсем не бедный. Вот почему сегодня они мне вина не предложили? Думаешь, сама Лизка не налила бы? Это всё он. Это она из-за него. Это его жаба давит. И вообще он с Лизкой ужасно обращается. При каждом удобном случае напоминает ей, что она живёт на его деньги. Но это, Валя, всё между нами, разумеется… С ним же вообще разговаривать невозможно! Он же не может с тобой разговаривать, он руками машет и орёт.

— Да, мне тоже бросилась в глаза некоторая экзальтированность, — дипломатично заметил Валя.

— Нет, мне вначале тоже казалось: Саша, такой умный, так много знает. Но потом я быстро поняла, что ничего он не знает, просто задаётся до невозможности.

Злословие сближает людей. Никакие комнатные растения не способны создать столь же уютную и доверительную атмосферу. Валя откинулся к стене и мечтательно произнёс:

— Хорошо, чёрт возьми! А подумать только, через каких-нибудь три года вся эта жизнь уже закончится. Жаль.

— А мне надоело учиться, — ответила Маруся, — хочу работать. Знаешь, по-моему, у сестры на рынке в сто раз интереснее, чем здесь. И люди лучше, и дело какое-то есть. А ведь тут никто не заинтересован в учёбе, — сказала она таким тоном, будто открывает Вале какой-то важный секрет. — Есть карьеристы, есть пофигисты. И тем, и другим нужен диплом, а учиться никому не интересно. Зато выпендриваются — только об этом одном и думают! Лицемерие и подхалимаж — как мне всё это противно!

— А к кому ты себя относишь в таком случае? — с галантной иронией осведомился Валя. — К карьеристам или к пофигистам?

Маруся расхохоталась:

— А я — особый случай. Я учусь для родителей. Чтобы они мной, понимаешь, гордились. Я для них и школу с золотой медалью закончила.

— Для них это так важно? — сочувственно спросил Валя.

— Ха! У них бзик на том, чтобы дети получили высшее образование. «Вы должны хорошо учиться! Ученье — свет, неученье — тьма».

В полумраке обостряется слух. Днём редко замечаешь, как шумят трубы в ванной. «Убери свои грязные руки», — пробормотала Анжела, переворачиваясь на другой бок. Валя усмехнулся. Маруся посмотрела на него. Он сидел, небрежно откинувшись, положив одну ногу на другую и придерживая голень руками. Маруся только что заметила массивное железное кольцо у него на пальце. Затем перевела взгляд на лицо. «А он симпатичный, — невольно подумалось ей. — Нос немножко длинный, но это его не портит. Да, пожалуй, красиво смотрятся массивные кроссовки на тонких ногах».

Не только слух обостряется в темноте, обостряется и обоняние. Хотя, может быть, дело вовсе и не в темноте, а в пиве. Как бы то ни было, Маруся стала чувствовать совсем близко протёртую и прокуренную джинсовую куртку, так близко, словно бы прижалась к ней щекой. Ей даже почудился сладковатый запах Валиных волос.

— Нет, у меня всё не так, — задумчиво сказал Валя, возобновляя разговор. — Моим родителям вообще наплевать, как я учусь: сдаю, не сдаю, на что сдаю — совершенно наплевать.

— Ничего себе! — удивилась Маруся. — Неужели так бывает?

— Да они ждут не дождутся, когда мне надоест и я брошу. Понимаешь, мой отец художник. Довольно сильный, действительно. Он очень хотел и до сих пор хочет, чтобы я поступал в художественное училище. С детства, сколько себя помню, таскали меня по всяким школам искусств. Кончилось всё это тем, что до сих пор, если случайно увижу в магазине коробочку акварельных красок, — поверишь ли — блевать тянет. Вот я и пошёл сюда. Крику было! Ну, а что? Ведь что ни говори, а естественнонаучное образование — это настоящее образование. Вот мой отец, например. Как начнёт за обедом рассуждать: Камиль — Коро, Карл — Бррюллллов, — вроде бы культурный человек. А потом возьмёт да ляпнет что-нибудь вроде: «Не жуй жвачку, от неё волосы на нёбе растут», — так хоть стой, хоть падай. Или про инопланетян что-нибудь. А ещё он уже лет десять не ест грибы. Говорит, теперь они все мутанты. Не знает, что означает это слово, но в газете прочитал и повторяет. Я называю это гуманитарным слабоумием. Насмотрелся я на всё это и сказал родителям, извините, но никакой живописи больше не будет. Вот так. Зато до учёбы моей им дела никакого нет. Приезжаю летом на каникулы, а я сессию на все пятёрки сдал, первый раз в жизни круглым отличником вышел, а меня никто не спрашивает даже, как да что. Не выдержал, сам похвастался. Ноль эмоций! Они считают, что я тут ерундой, баловством занимаюсь.

— Нет, — сказала Маруся. — У меня, наоборот, так серьёзно ко всему относятся. Гордятся, всем рассказывают: «У нас дочка студентка. В Москве учится». Ты не представляешь, что с ними было, когда я тут в первую сессию получила тройку! Можно было подумать, конец света!

— Как ты умудрилась здесь в первую сессию получить тройку, если до этого всё время училась?

— А — Лизка не готовилась, ну и я из солидарности. Не хотелось сидеть над учебниками, говорить: «Ты мне мешаешь». Да и вообще.