Чтение онлайн

— Другие люди, должно быть, видели это мельком, иначе вы не стали бы прилагать столько усилий, чтобы найти это, — сказал я.

— Несколько пятен света на нескольких зернистых пластинках, полученных при опускании камер в это отверстие, не являются открытием в общепринятом смысле этого слова, Коуд. Открыла ли чайка Америку, когда впервые заметила эту туманную береговую линию? — Он пробормотал герру Брукеру: — Этот ужасный человек будет мешать мне на каждом шагу. Зачем нам вообще понадобился врач?

Рамос, который подслушал этот разговор, сказал: — Без него я бы здесь не стоял. Так что, возможно, нам не стоит недооценивать его заслуги, особенно когда мы все еще можем в них нуждаться.

— Дорогой капитан, — сказал Топольский, теряя терпение. — Пожалуйста, подведите нас поближе! Каждая секунда промедления — это секунда, в течение которой мы лишаем встревоженный мир информации об этом призе!

Капитан несколько мгновений ничего не говорил. Затем осторожно кивнул: — Продвигаемся крайне медленно.

На воздушном корабле ничто не совершается без крайней меры предосторожности. Это правило особенно применимо к воздушному кораблю, наполненному водородом, который плывет под каменным небом, над бездонным черным морем, на глубине многих миль от поверхности Земли, вдали от малейшей возможности получить помощь. Мы продвигались вперед с величайшим трепетом, преодолевая расстояние до Сооружения со скоростью, едва превышающей скорость пешехода. Гул наших двигателей отражался от потолка, создавая ужасное эхо. Если здесь, внизу, и водились привидения, то мы наверняка их уже разбудили. Но мы пришли сюда, чтобы исследовать, и поэтому крались дальше, нервные незваные гости в доме мертвых, но воодушевленные работой науки. Каждый шаг, приближавший нас к этому объекту, был победой разума над низменными суевериями, и постепенно, по мере того как наши прожектора нащупывали пропасть и начинали освещать объект все ярче, наша коллективная воля была вознаграждена.

Это было трудно описать, потому что то, что мы могли видеть в его форме, никак не было связано с привычным опытом. На самом деле оно не напоминало ни одну цитадель, даже перевернутую, за исключением, возможно, какого-нибудь безумного Вавилонского столпотворения, созданного в воображении такими, как Босх. Оно не было похоже ни на ракушку, ни на сталактит. Не было оно и похоже на люстру или наполовину вылезшую личинку.

Но оно уже появилось, или было в процессе появления, или каким-то образом наполовину входило в потолок, а наполовину выходило из него, так что в пустоту уходила только его часть. Сколько всего находилось там, наверху, погребенное в скале, мы могли только догадываться, но видимая часть была намного больше «Деметры», простираясь на четверть мили вниз от потолка и примерно на такое же расстояние в поперечнике в самом широком месте. В свете наших прожекторов у него было два типа поверхности, расположенные на разных участках. У одного из них был гладкий серый блеск, напоминающий олово, и слабый рисунок чешуек. Другой вид был похож на ощетинившийся городской пейзаж из близко расположенных башен и шпилей, выступающих наподобие защитных шипов. Эти области чередовались по всему объекту, намекая на какое-то логическое обоснование, какой-то организационный принцип, который пока ускользал от нас.

Его форму невозможно было передать иначе, как в самых общих чертах. Он немного походил на пропеллер с толстыми лопастями, немного на свернувшегося кольцами питона, немного на конфету, которую крутили и перекручивали до тех пор, пока не утратилось всякое представление о ее первоначальной форме. Его выступы, лепестки и вогнутости были либо гладкими, либо с шипами, но никогда не представляли собой смесь того и другого.

Мы начали медленно облетать объект. Мисс Косайл подвергла себя риску, экспонируя новые катушки с пленкой, а Дюпен погрузился в наброски, бормоча, делая наброски, вырывая листы и снова бормоча. Он рисовал так же яростно и точно, как и всегда, но что-то в форме сводило на нет его усилия, как будто сам объект не просто предстал перед нами в изменяющемся виде, но и медленно переходил из одной обманчивой конфигурации в другую. В конце концов, это занятие оказалось слишком утомительным даже для Дюпена, и с ним случилось что-то вроде невнятного припадка, после чего я приказал привязать его к постели на неопределенный срок. Меня не интересовало, кто, по его мнению, довел его до этого безумия, но я обязан был позаботиться о нем.

— В этих поверхностях есть что-то особенное, — сказал он мне, когда я почти силой уложил его на койку. Его кожа блестела, пижама уже промокла от пота. — Я думаю, что это тени прежней формы, реликты более ранней конфигурации. Как будто что-то было внутри, а что-то снаружи. О как бы я хотел, чтобы у меня были мои книги!

Я дотронулся рукой до его лба. Это было невыносимо. Я посоветовал ему попытаться отдохнуть.

— Я хочу отдохнуть, но не могу! Это слишком важно для этого.

Я настаивал, что нет ничего важнее.

— Им нужен мой разум.

— Кем бы они ни были, Раймон, вы больше не будете обращать на них внимания. — Я повысил голос настолько, насколько осмелился. — Я ваш врач, и на этом все заканчивается.

Лихорадка, охватившая «Деметру», была последним, что нам было нужно, но пока что Дюпен, казалось, был единственным страдающим, и притом стойким. Какой бы ни была причина его жалоб, кроме переутомления, я убедил себя, что она была вызвана внутренними причинами.

— Вы не понимаете, что это значит для меня, — печально сказал Дюпен. — Вы не можете. Никто не смог бы, кроме меня.

— Я знаю, что вы очень хотите решить свою проблему. Но если бы это был выбор между жизнью и смертью, разве это имело бы такое уж большое значение? Если вы будете работать до изнеможения, пытаясь найти решение этой единственной загадки, то не сможете насладиться славой, которая придет после.

— Но они все равно узнали бы, что я сделал, — ответил Дюпен. — Для меня этого было бы достаточно. Для любого математика этого было бы достаточно. — Он уставился на меня с растущим непониманием, как будто это я был во власти иллюзии. — Разве вы не видите этого?

— Я бы очень хотел, Раймон, — сказал я как можно любезнее. — Теперь вы хотя бы попытаетесь собраться с силами?

— Я постараюсь, — сказал он, и это прозвучало как пустое обещание.

Поскольку пустое обещание было лучше, чем вообще никакого, а дальнейшие уговоры, скорее всего, были бесполезны, я решил, что лучше всего оставить его в покое, где, возможно, естественные процессы истощения дадут ему некоторую передышку от его умственных трудов. В конце концов, ему нужно было уснуть, и даже если бы его сны были полны цифр и кривых, по крайней мере, какая-то часть его сознания отдыхала бы.

Недовольный своими усилиями, но все же задаваясь вопросом, что еще можно было бы сделать, я как раз возвращался из его каюты, когда в поле зрения появился другой воздушный корабль.

Это появление было совершенно неожиданным событием. Мы все еще завершали наш первый круг, и до этого момента другой дирижабль был полностью скрыт от нашего взора. Затем последовало нечто, очень близкое к панике. Нервы у всех и без того были натянуты, а чувства обострены при первом же взгляде, и люди пришли в движение, раскачивая гондолу, когда мчались к своим постам и готовились к действию.

Вскоре, однако, стало очевидно, что нам не угрожает непосредственная опасность со стороны конкурирующей экспедиции. По мере того, как в поле зрения появлялось все больше объектов, мы начали понимать, что это был своего рода обломок корабля, неспособный двигаться и вряд ли представляющий какую-либо угрозу для «Деметры».

Он был старше и меньше нашего собственного корабля, с поразительно заостренной формой, яркой раскраской и огромным рыбьим хвостом. Он был сильно прижат к одной из гладких поверхностей Сооружения, зажат между этой твердой массой и потолком. Казалось, ничто не удерживало его на месте, ни кабели, ни веревки, так что в его оболочке, должно быть, было достаточно газа, чтобы удерживать его на месте. Однако это было чудо, потому что корабль в целом был ужасно искорежен, а его двигатели, стойки, гондола и так далее были изуродованы до невозможности функционирования. Если бы не этот потолок, корабль, несомненно, разрушился бы на большой высоте, развалившись на части и рассыпавшись на куски.