Чтение онлайн

— Императрицей она являлась, но отнюдь не по закону, — отрезал Панин. — А таковой она быть уже не может, раз бежала на корабле от своих верноподданных. Мне поделом, что служил такой особе, но долг повелевает мне немедленно уехать в Россию…

— К сожалению, граф, но этого позволить мы не можем, — Бергхоф позвенел серебряным колокольчиком, а потом еще раз, но очень коротко. И с усмешкой произнес:

— Вы нужны моему королю, так как знаете очень много о наших общих делах. А потому будете нашим «гостем», пусть и помимо вашей воли. Я сделал все что мог, пытаясь уговорить вас не делать опрометчивых шагов. Так что, майор, арестуйте графа немедленно!

Последние слова барона адресовались прусскому офицеру в белом колете, с ним вошли и четыре кирасира. И в этот момент в доме внезапно загрохотали выстрелы…

Глава 15

Санкт-Петербург

Иоанн Антонович

вечер 12 июля 1764 года

— Свихнуться можно в этом долбанном государстве! Сидел в камере спокойно, никому до меня дела не было, а тут навалились гурьбой, со всех сторон, делами заваливают. И все нужно делать срочно, а работы прорва, конь не валялся!

Иван Антонович пребывал в сильном раздражении и скверном состоянии духа, если не сказать больше. Хотелось материться, ругань лезла сама из горла, но приходилось себя сдерживать и сохранять хладнокровие — нет ничего так бросающегося в глаза подчиненных, как истеричный начальник. А потому каждую секунду нужно помнить об этом и соблюдать олимпийское спокойствие, излучая уверенность и невозмутимость.

Никритин уселся на мягкий диван, взял листок бумаги, что продиктовал в крепости Маше — как давно это было, даже воспоминание о бомбардировке стало стираться из памяти. Будто где-то далеко осталась та мимолетная гражданская война, о которой сейчас напоминали только обрубки пальцев, тоскливо ноющие.

Плата за власть!

Иван Антонович пробежал взглядом по пунктам, касавшихся работы Военной Коллегии, которую возглавил фельдмаршал Миних. Мысленно отметил, что сбросил на старика чудовищную прорву работы. Нужно было изменить многое, но главное — бережное отношение к людям. В рекруты шли с диким нежеланием, чтобы контингент не разбежался, куда глаза глядят, новобранцам забривали лоб.

Но потери были просто чудовищные, тут и войны не нужно было — от недоедания, жестокого обращения, худой одежды, и главное — болезней, что косили контингент подобно пулеметам. Самые элементарные гигиенические правила не соблюдались, от плохой воды были вспышки инфекционных заболеваний, от дизентерии до холеры, поносом маялась добрая треть армии. А какие из них вояки будут, если роты чуть ли не в полном составе по кустам со спущенными штанами сидят.

Взяв в руку другую бумагу с реальным положением дел в армии, составленной после дотошного опроса генералитета, Иван Антонович уже загрустил не на шутку. Взгляд вылавливал стройные ряды пунктов — перечень выглядел устрашающим, как строй бранденбургских фузилеров. Там было все — полевые кухни отсутствовали как буржуазия в СССР, казармы представляли пустынный мираж — большинство полков стояло постоем по обывателям, в лучшем случае по солдатским слободам. Жалование небольшое, но его выдачи больше напоминали раздачу милостыни богатой купчихи у церкви толпе нищих, сирых и убогих. Стараясь прокормиться и получить довольствие с фуражом, воинские команды шарились по стране, как татарские баскаки в поисках дани.

Вышвырнутые из армии ветераны, их тут инвалидами называли, собирали подаяние, рассказывая о сражениях и показывая увечья — после такой рекламы службы в вооруженных силах приходилось отлавливать массы дезертиров. И хорошо бы просто сбегали, нет, многие уходили в леса, прихватывая фузеи. Бывших солдат охотно принимали в разбойничьи шайки, численность некоторых банд превышала полностью укомплектованную роту, причем с легкими пушками или фальконетами.

— И угораздило же стать царем в этом бардаке, — в сердцах пробурчал Иван Антонович, прикрывая глаза. Одно утешало — Миних взялся за дело серьезно, сам оговаривал сроки выполнения разных мероприятий, оставляя ему, как императору, только контроль.

И то хлеб, ведь всем известно главное правило чиновничества — лучше контролировать реформы, чем отвечать за их проведение. Так что Иван Антонович без устали перекладывал ответственность на различные правительственные учреждения, и, применяя политику «кнута и пряника», заставлял их работать более интенсивно. И деваться было некуда — империя испытывала острый и хронический голод на управленческие кадры, которые практически не готовили. Единственного, более-менее образованного сословия не хватало — дворянство не могло заполнить все имеющиеся вакансии, тем более манифест императора-недоумка Петра Федоровича о его «вольности» еще больше усугубил ситуацию с кадрами…

— Государь, — совсем еще юный, всего девятнадцати лет от роду секретарь Денис Фонвизин, блестяще образованный и уже послуживший в Коллегии иностранных дел в чине поручика, вопросительно посмотрел на императора. И негромко произнес:

— На аудиенцию прибыли вызванные вами вчера господа Бецкой, Ломоносов и Шувалов.

— Пригласи их в кабинет.

Иван Антонович легко поднялся с дивана, подошел к массивному столу. Теперь нужно было заняться самым главным делом — к нему пришли люди, в чьих руках находилось будущее России.

— Доброго вечера, господа! Прошу простить, что пригласил вас в столь позднее время, но государь зачастую не властен над делами, пока их не удастся завершить. Присаживайтесь!

— Благодарствуем, ваше императорское величество!

Иван Антонович отметил общий, весьма уважительный поклон от трех гостей, в руках которых было будущее российской науки и образования. Отвечал ему старейший из них, незаконнорожденный отпрыск князя Трубецкого Иван Иванович Бецкой — такова была практика давать бастардам усеченные родовые фамилии. Весьма представительный мужчина шестидесяти лет, с красной орденской лентой через плечо, в обсыпанном пудрой парике, в кафтане с золотыми позументами — все же имеющий чины тайного советника и генерал-поручика. Последний был получен от покойного императора, хотя сам Бецкой к армии не имел никакого отношения.

Вторым был легко узнаваемый по всем портретам в учебниках по истории, но сейчас впервые им увиденный, как говорится, вживую, статский советник, профессор и действительный член академии наук Михаил Васильевич Ломоносов, пятидесяти трех лет от роду, чуть моложе Бецкого. Выдающийся ученый, стремившийся «объять необъятное» — практически не было такой научной отрасли, в которой этот выдающийся ум не отметился бы. А ведь он был по происхождению из крестьян, но тяга к знаниям вознесла на Олимп отечественной науки.

Третий тоже был весьма характерной фигурой — самый молодой из гостей, всего 37 лет, фаворит покойной императрицы Елизаветы Петровны, отказавшийся принять от нее графский титул и другие почести, которыми его могли бы осыпать. Иван Иванович Шувалов находился как бы в тени своих двоюродных братьев, генерал-фельдмаршалов. Удовольствовавшись только скромным чином тайного советника и генерал-поручика — но опять же к армии имевший весьма опосредованное отношение.

Сейчас он пребывал в должности главного директора Императорского Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. Но также оставался 1-м куратором Московского университета, основанного по инициативе Ломоносова при его самом деятельном участии. Мундир тоже с золотыми позументами — все же еще имел придворный чин камергера, и сидел за столом с орденской лентой через плечо.

— Господа, я буду с вами предельно откровенен. Развитие державы Российской затруднено вследствие острейшей нехватки образованных людей, желающих трудиться для ее возвеличивания. А посему нужно создать систему учебных заведений, в которых могли бы, кроме дворян, учится дети духовенства, мещан и даже тех сословий, которые называются «подлыми», но таковыми не являются по моему мнению!

Иван Антонович заметил мимолетную гримасу на лице Ломоносова при упоминании о «подлости», и нескрываемое удивление в глазах посетителей при последней сказанной им фразе. Все трое даже как то подобрались, смотря на него внимательными глазами.