Чтение онлайн

— Исполнив клятву, я вернулся к своей возлюбленной, неся с собой королевскую грамоту, родовой герб, рыцарскую перевязь и тот самый, сплетенный собственными руками венок.

На этих словах суровые черты Азика заметно смягчились. Мужчина словно погрузился в светлую, щемящую ностальгию, а уголки его губ сами собой дрогнули в едва уловимой улыбке.

Клейн, вслушиваясь в эту исповедь, почувствовал, как сердце екнуло. Ему почудилось, будто перед ним вновь стоит тот самый, бесконечно знакомый и родной мистер Азик.

— А что было дальше? — с предельной деликатностью подтолкнул он собеседника.

Азик, всё так же глядя прямо перед собой, глухо отозвался:

— Дальше… дальше мы воздвигли в своих землях замок. На свет появился первенец, чудесный мальчишка. Он рос как на дрожжах, и уже тогда было ясно: вымахает в статного, широкоплечего богатыря.

— Сынишка обожал воинские забавы. Вечно носился по двору, волоча за собой тяжеленный палаш, и грезил о рыцарской славе.

— Я-то грешным делом думал, что это лишь мимолетная детская блажь, которая скоро выветрится. Но мальчуган проявлял ослиное упрямство: разбивал колени, расшибал лоб в кровь, однако и не думал бросать тренировки. Запирался в своей комнате и, кривясь от боли, тайком зализывал раны, свято веря, что никто этого не видит. Хе-хе, до чего же он недооценивал собственного отца! Все духи в округе негласно служили мне моими глазами и ушами.

— Годы летели один за другим, а ко мне по капле возвращались осколки утраченной памяти. Супруга то и дело сетовала, что наш замок слишком мрачный и промозглый, умоляя перебраться поближе к солнцу и теплу. Я покорно исполнил её каприз. И лишь спустя целую вечность до меня дошла горькая истина: она бежала вовсе не от сырых стен. Её до смерти пугали те леденящие метаморфозы, что исподволь завладевали моей душой. Она страшилась того холодного, пугающе чужого монстра, в которого я неумолимо превращался.

— Впрочем, она ни разу не обмолвилась об этом вслух, продолжая дарить мне ту же нежность и тепло, что и в былые дни. Мы провели поистине чудесные годы на берегу южного моря и даже подумывали о втором ребенке. Увы, не сложилось.

— И лишь когда интуиция начала набатом бить о скором, неминуемом приближении моей очередной смерти, мы вернулись в родовое гнездо, под своды старого замка.

— Мой первенец, тот самый мальчишка, заявил, что твердо вознамерился отправиться в Баклунд. Он жаждал поступить в услужение к виконтам или графам, дабы с самых низов проложить себе путь к рыцарским шпорам.

— Я спросил его: к чему такая спешка в столь юные годы? А он с горящими глазами ответил, что я для него — незыблемый идеал. Парень спал и видел, как бы повторить мою судьбу: выковать свой титул и рыцарскую честь собственными руками, не опираясь на родительские заслуги.

— К тому времени мой разум уже вернул львиную долю былых воспоминаний. И признаться честно, рядом с этим юнцом я то и дело испытывал неловкость, глухое отчуждение и дискомфорт. Вот только, услышав те слова, мою душу всё равно затопило щемящее, невыразимое чувство гордости и радости. Ведь это был мой сын — живой, настоящий, в корне отличающийся от тех холодных кровных потомков, что остались за моей спиной в Баламской империи.

Клейн прекрасно понимал: сейчас мистер Азик говорит о своей личине «первого барона Ламуда». И тот самый мальчишка, подаривший отцу столько гордости и тепла, в зрелые годы или на склоне лет пал жертвой подлого отравления. Бедолагу заживо заколотили в гробу, а его череп впоследствии был безжалостно похищен Инсом Зангвиллом.

Взгляд Азика на мгновение затуманился, и он продолжил:

— Вскоре я вновь испустил дух. А очнувшись в вязком, беспамятном бреду, на одних инстинктах покинул свои земли. Ведомый заранее сплетенными планами, я отправлялся скитаться по миру. Каждый новый цикл, каждая моя перерожденная жизнь на первых порах дарила мне совершенно иную судьбу. Порой я окунался в омут сладкой любви, иногда судьба награждала меня чудесной, обожаемой дочерью. И всякий раз эти первозданные, искренние эмоции — безграничная нежность, горькая безысходность или теплое умиротворение — повергали мой постепенно восстанавливающийся разум в глубокий шок, сея в душе смятение и мучительные противоречия.

— Как-то раз мне выпала роль любящего, почтительного сына. Я стал для родителей гордостью, обеспечил им безбедную старость, подарил очаровательных внуков. Вот только, стоило мне окончательно пробудиться и вернуть свою истинную суть, как в памяти всплыла жуткая правда: в финале прошлой жизни я хладнокровно взирал на то, как их настоящий сын погибает в мясорубке боя, после чего попросту узурпировал его личность. Одну половину моей души разъедали жгучая вина и невыносимая боль, а вторая с ледяным равнодушием твердила, что это сущие пустяки. Мой рассудок словно раскололся надвое.

— В ту пору я владел диковинной маской, позволявшей примерить любую личину. Увы, после очередного пробуждения артефакт бесследно исчез. И сдается мне, я сам же от него и избавился…

В памяти Клейна тут же всплыл рассказ мистера Азика о маленькой дочурке, что так любила клянчить у него сладости. Тщательно взвесив слова, сыщик произнес:

— Смею предположить, что речь идет вовсе не о раздвоении личности. Вы отчаянно сражаетесь с подступающим безумием.

— Тот человек, что раз за разом начинает жизнь с чистого листа, напрочь лишенный багажа прошлого — добр, отзывчив и наделен горячим, живым сердцем. И чем ближе эти перерождения к вашему нынешнему «я», тем ярче проступают эти светлые черты.

— Вполне вероятно, что именно это и есть ваша истинная, первозданная суть. А вот тот самый леденящий душу «Консул Смерти» — это лишь искаженный образ, отравленный скрытой в Потусторонних характеристиках скверной и волей самого павшего божества. Птички напели, что после Войны Четырех Императоров Он окончательно спятил.

Положа руку на сердце, под этими доводами не было почти никакого железобетонного фундамента. Ведь Клейну были ведомы лишь жалкие обрывки из бесконечной вереницы жизней Азика: барон Ламуд, заботливый отец, мастерящий качели для дочери, любящий сын и, наконец, мягкий, интеллигентный университетский историк.

Юноша преследовал лишь одну цель: подкинуть наставнику спасительную гипотезу. Даровать ему точку опоры, чтобы выстоять под натиском пробуждающейся, ледяной натуры «Консула Смерти». Клейн отчаянно желал, чтобы Азик посмотрел в лицо всем тем людям, которыми был в прошлых жизнях, примирился с самим собой и не позволил первобытному равнодушию окончательно выжечь свою душу.

Но пока он плел эту словесную вязь, его внезапно осенило. Не дав Азику и секунды на осмысление сказанного, сыщик торопливо выпалил:

— Мистер Азик, вам ведомо понятие «якоря»? Того самого щита, что намертво фиксирует рассудок истинных богов и ангелов, не давая им сорваться в бездну безумия под гнетом Потусторонней скверны?

— Ведомо, — Азик отвел взгляд и утвердительно кивнул.

Клейн, пускай и не был до конца уверен в своих смелых выкладках, произнес с абсолютной, железобетонной безапелляционностью:

— А что, если все эти прожитые вами судьбы, начатые с чистого листа после амнезии — это и есть ваши собственные, выкованные годами «якоря» для борьбы с потерей контроля?!