Чтение онлайн

Она снова повернулась ко мне, и теперь в ее лице не было ни гнева, ни раздражения, только глубокая, горькая печаль, которая была хуже любой ярости.

— Знаешь, что самое смешное? — произнесла она тихо. — Я думала, что мы с тобой — одно целое. Два Искаженных, два изгоя, два человека, которые понимают друг друга без слов. Я думала, что ты единственный, кто способен увидеть мир так же, как я. Без иллюзий, без розовых очков, без этого твоего треклятого «третьего варианта», который всегда оказывается просто отговоркой. А теперь я понимаю, что ты не видишь мир таким, какой он есть. Ты видишь его таким, каким хочешь видеть. И ты готов пожертвовать единственным шансом на победу ради того, чтобы сохранить иллюзию, что можно победить, не замарав рук.

— Я замарал руки больше, чем ты можешь представить, — ответил я, и мой голос прозвучал глуше, чем мне хотелось бы. — Я убивал. Я предавал. Я лгал. Я делал все это не ради иллюзий, а потому что знал, что за каждым моим действием стоят последствия, и, если я не учту их, расплачиваться будут другие. Ты называешь это трусостью, Серафина? Хорошо, называй. Но моя «трусость» спасла больше жизней, чем твоя «решимость». И если бы ты хоть раз остановилась и подумала, прежде чем поджигать очередной склад, ты бы это поняла.

Она отшатнулась, как от пощечины. Искры с ее пальцев погасли разом, и лицо превратилось в маску — ту самую, безжизненную, застывшую, которую я видел в туннелях Разлома и на площади перед Воротами. Маску, за которой она прятала свою боль.

— Хорошо, — произнесла она ледяным тоном. — Ты оставайся здесь и считай свои частоты. А я пойду и сделаю то, что должна была сделать с самого начала. Я найду способ уничтожить Сердце. И если для этого мне придется действовать в одиночку, что ж, я привыкла.

— Серафина, не глупи, — я шагнул к ней, но она выставила вперед руку, и с ладони сорвался язык пламени — не боевой, а предупредительный, но достаточно горячий, чтобы я остановился. — Ты даже не знаешь, где искать. Ты не знаешь систему камертонов, не знаешь, как обойти защиту Валена, не знаешь, как управлять эхо-проекторами...

— А ты знаешь? — она горько усмехнулась. — Ты знаешь достаточно, чтобы тянуть время. Но время — это то, чего у нас нет. Прощай, Калеб. Если я не вернусь — ты был прав. Если вернусь — значит, правой оказалась я, и тогда ты будешь должен мне самый большой завтрак в истории Города.

Она развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь. Ее шаги простучали по лестнице, потом стихли где-то внизу, и наступила тишина — та самая, которая в Разломе всегда предвещает бурю. Я стоял у окна, глядя на Сердце, и чувствовал, как внутри меня обрывается невидимая нить, которая связывала нас все это время. Скит подошел сзади, и я слышал его дыхание — неровное, с присвистом, но молчать он не стал.

— И что теперь?

— Теперь я буду делать свою работу, — я сел обратно на ящик и достал из кармана обгоревший фрагмент карты Холланда, который начал едва заметно вибрировать, словно тоже чувствовал нарастающее напряжение. — У меня есть схема камертонов, есть доступ к эхо-проектору и есть несколько часов до того, как Серафина найдет взрывчатку. Думаю, я успею.

Я разложил фрагмент карты на подоконнике и начал наносить на него пометки карандашом, который всегда носил с собой — привычка, выработанная за годы работы с документами. Резонансная схема Эфир-Града была гениальной в своей сложности, но любая сложная система имеет слабые места — точки, в которых частота сбивается, гармония нарушается, контур размыкается. Если найти такую точку и воздействовать на нее с правильной силой и на правильной частоте, Сердце не взорвется — оно просто перестанет питать Архитекторов. Души освободятся. А город останется цел.

Где-то в глубине здания раздался далекий гул — низкий, вибрирующий, похожий на тот, что предшествовал появлению Певца. Скит встревоженно поднял голову, но я покачал головой, это была не атака. Это Сердце меняло ритм, и это означало, что Серафина была у Сердца. И времени у меня оставалось меньше, чем я рассчитывал. Я склонился над картой и начал расчеты — быстро, лихорадочно, как не делал со времен обучения у Джиан Вэя.

Она ушла три с половиной часа назад. Я считал минуты, хотя старался не смотреть на часы.

После ее ухода в комнате повисла та самая тишина, которая хуже любого крика — глухая, обвиняющая, полная невысказанных слов, которые мы оба пожалеем, если не успеем произнести их вовремя. Скит не лез с расспросами, только вздыхал в своем углу и изредка бросал на меня взгляды, полные той старческой мудрости, которая предпочитает молчать, потому что знает: в такие моменты любое слово лишнее.

Я склонился над картой, пытаясь вернуться к расчетам, но цифры плыли перед глазами. Резонансные контуры, частоты сдвига, точки размыкания, все это было важно, все это могло спасти тысячи жизней, но где-то на периферии сознания пульсировала другая цифра –– три с половиной часа.

— Она злая и упрямая, но не дура, — пробормотал Скит, словно читая мои мысли. — Без тебя ей не справиться, и она это знает. Придет.

— Вы не понимаете, Скит, — ответил я, не поднимая головы. Карандаш в пальцах дрожал, оставляя на карте неровные, дерганые линии. — Дело не в том, справится она или нет. Дело в том, что она права. Систему нельзя победить, не замарав рук. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Но я также знаю, что есть разница между грязными руками и кровавой бойней. А она… она сейчас там, и она будет искать взрывчатку. Потому что она уверена, что другого выхода нет.

— А он есть? — спросил Скит тихо.

Я не ответил. Потому что правда заключалась в том, что мой «третий вариант» — перенастройка камертонов, сдвиг частоты, размыкание контура — все еще оставался теорией. Бумажной схемой. Красивой идеей, которая могла рассыпаться при первом же столкновении с реальностью. А у Серафины была железобетонная уверенность в том, что динамит решает любые проблемы, если его взять побольше.

Потом я почувствовал это.

Сначала появилась тонкая, почти неуловимая вибрация, прошедшая сквозь пол, сквозь стены, сквозь мою Сферу Тишины, которую я неосознанно держал развернутой вокруг комнаты. Я поднял голову. Скит, дремавший в углу, подскочил как ужаленный, и его лицо вмиг утратило сонную расслабленность. Я узнал это выражение, я видел его в тартарианском убежище, когда Певец впервые заговорил с нами.

— Он поет, — прошептал Скит. — Я узнаю эту песню. Слышал ее двадцать лет назад, когда он убивал Маркуса. И слышал каждую ночь с тех пор. Это он.

— Серафина, — произнес я, и это было не предположением.

Холодный страх сжал внутренности. Она пошла к Сердцу. Одна. С полным зарядом дисков и уверенностью в том, что динамит решит все проблемы. И Певец нашел ее — или она наткнулась на него, когда он патрулировал площадь.

— Проклятье, Серафина, — прошептал я, вставая так резко, что ящик, на котором сидел, опрокинулся. — Ты не могла подождать еще полчаса? Еще полчаса и у меня была бы готова схема!