Чтение онлайн

Серафина бросилась ко мне, опустилась на колени, схватила за плечи. Ее лицо было белым как полотно, губы дрожали, но голос, когда она заговорила, был твердым — тверже, чем я ожидал:

— Я видела. Я стояла рядом, и проектор транслировал не только тебе — я тоже видела. Калеб, это было... они убили их всех. Всех до единого. Не ради выживания, не ради спасения, а ради власти. Ради бессмертия.

Скит, стоявший чуть поодаль, медленно опустился на читательскую скамью. Его глаза, обычно хитрые и насмешливые, были пусты, а руки, сжимавшие эхо-глушитель, дрожали, как у столетнего старика. Он открыл рот, закрыл, потом все-таки выдавил:

— Двенадцать ублюдков. Двенадцать мерзавцев. И они все еще живы. Питаются Сердцем, как черви трупом. И мы, мы наверху, поклоняемся им, строим им храмы, поем им гимны.

— Не мы, — поправил я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, плечо снова кровоточило, а перед глазами все еще стоял образ улыбающегося Кассиана, но внутри, в том самом резервуаре диссонанса, где обычно плескались страх и сомнения, теперь горел холодный, чистый огонь ярости. — Мы никогда им не поклонялись. Мы с ними боролись, каждый по-своему. Ты — контрабандой и саботажем, Серафина — подпольной войной «Шепота Искр», я охотой за их прихвостнями. Но теперь у нас есть нечто большее, чем просто желание насолить системе. У нас есть доказательство. У нас есть знание. И у нас есть цель – остановить Сердце, освободить души и сделать так, чтобы Кассиан и его друзья ответили за все, что они совершили.

— Ты хочешь убить бессмертных? — Серафина горько усмехнулась. — Звучит как название дешевого романа.

— Я ненавижу дешевые романы, — ответил я, поправляя очки, которые съехали набок во время сеанса. — Поэтому мы не будем убивать их поодиночке. Мы отключим источник их силы, и тогда они станут обычными стариками, которые прожили на два столетия дольше положенного и которым давно пора на покой. А теперь давайте искать информацию о том, как это сделать. Скит, вы сказали, что читаете технический тартарианский. Ищите секцию «Энергетические системы» или что-то подобное. Серафина, проверь верхние ярусы, может быть, там есть административные записи. А я пока приведу себя в порядок и попробую еще раз воспользоваться проектором, только на этот раз более прицельно. Без погружения в историю массовых убийств, если получится.

— А если не получится? — спросила Серафина.

— Тогда я увижу что-то еще настолько же ужасное, — ответил я. — Но ужас, в отличие от смерти, — штука преодолимая.

Мы покинули Библиотеку, когда эхо-фонари на ее сводах начали менять цвет с дневного золотистого на вечерний янтарный — древний механизм, который, как и все в Эфир-Граде, продолжал работать, подчиняясь ритму, заданному два столетия назад. Скит предложил устроиться на ночлег в одном из прилегающих к площади зданий, бывшем административном корпусе Гильдии Техник-Магов, чьи кабинеты, выходившие окнами прямо на Сердце, все еще хранили остатки мебели и даже работающие эхо-светильники. Мы выбрали комнату на третьем этаже, достаточно просторную, чтобы разместиться втроем, и достаточно высокую, чтобы держать под наблюдением площадь и парящий над ней кристалл. Из окна открывался вид на Сердце, которое в ночном режиме светилось мягче, приглушеннее, но продолжало пульсировать все в том же ритме, семь нот, бесконечно сменяющих друг друга, как волны прибоя.

Скит, сославшись на усталость и боль в боку, завалился в углу на груду старых гобеленов, которые он стащил из соседнего кабинета, и через пять минут уже храпел — с тем же характерным присвистом, что и все предыдущие ночи. Мы с Серафиной остались у окна. Я сидел на перевернутом ящике из-под архивных пластин, Серафина стояла, прислонившись спиной к косяку, и смотрела на Сердце с тем выражением, которое я научился распознавать за последние недели. Выражение это не предвещало ничего хорошего.

— Мы должны уничтожить его, — произнесла она, не отрывая взгляда от кристалла. — Прямо сейчас. Пока Вален не подтянул подкрепление, пока Архитекторы не поняли, что мы здесь, пока у нас есть шанс добраться до Сердца и разнести его вдребезги. Каждый час промедления — это час, который Кворум использует для того, чтобы укрепить оборону.

— Мы не можем, — ответил я, и в моем голосе прозвучала та особая, усталая терпеливость, которая появляется, когда повторяешь одно и то же в десятый раз и знаешь, что придется повторить в одиннадцатый. — Я уже объяснял: Сердце — это не просто батарея. Это ядро всей акустической системы Разлома. Если его уничтожить физически — взрывом, обвалом, ударом, чем угодно, — произойдет цепная реакция. Камертоны, настроенные на частоту Сердца, войдут в резонанс и обрушат своды пещеры. Весь Разлом схлопнется, а вместе с ним — и Город на поверхности. Погибнут сотни тысяч Безмолвных, которые ни в чем не виноваты, которым мы, теоретически, пытаемся помочь. Это не победа, Серафина. Это массовое убийство, только с другого конца.

— Это не массовое убийство, — она резко повернулась ко мне, и в ее зеленых глазах вспыхнули искры — те самые, которые всегда предвещали неконтролируемый выброс. — Это жертва. Да, погибнут люди. Но погибнут и Архитекторы. И система, которую они построили, рухнет. А на ее месте можно будет построить что-то новое, свободное от эфирного рабства, от Инквизиции, от храмов-ретрансляторов, высасывающих энергию из каждого, кто в них молится. Ты сам говорил: «Даже падальщик может выгрызть гнилое мясо так, чтобы осталось место для чего-то живого». Вот оно, это место. Оно будет залито кровью, но оно будет чистым.

— Я говорил о том, чтобы выгрызать гнилое мясо, — возразил я, поднимаясь на ноги. — Не о том, чтобы сжечь все здание вместе с пациентами. Это разные вещи, и ты это знаешь.

— Я знаю только то, что ты боишься, — она шагнула ко мне, и теперь мы стояли лицом к лицу, разделенные всего полуметром, который казался пропастью. — Ты боишься сделать выбор. Боишься взять на себя ответственность за последствия. Ты всю жизнь прятался за маской — сначала за очками и костюмом, потом за кодексом своего наставника, потом за сарказмом: «О, я просто консультант, о, я просто наемник, о, я просто хромой интеллигент с тростью, не принимайте меня всерьез». Но реальность такова, Калеб, что иногда выбор — это не между хорошим и плохим. Иногда выбор — это между ужасным и еще более ужасным. И тот, кто не может выбрать ужасное, выбирает еще более ужасное по умолчанию, просто потому что бездействует.

— Я не бездействую, — мой голос стал холодным, и я сам почувствовал, как в нем прорезаются те самые ноты, которые обычно предшествуют активации Сферы Тишины. — Я ищу третий вариант. Перенастройка камертонов, сдвиг частоты, размыкание контура — это сработает. Это освободит души, не разрушив город. Да, это займет больше времени, чем взрывчатка под Сердцем. Да, это потребует от нас ювелирной работы и терпения вместо героического самопожертвования. Но я предпочитаю быть скучным стратегом, чем мертвым героем.

— Твой третий вариант — это фантазия! — она почти кричала теперь, и с кончиков ее пальцев срывались искры, оставляя на полу крошечные опалины, которые дымились еще несколько секунд. — У нас нет времени на ювелирную работу! Вален здесь, в городе, с отрядом Чистильщиков! Архитекторы, скорее всего, уже знают, что Ворота открыты! Пока ты будешь рассчитывать частоты и чертить схемы, сюда прибудет вся Инквизиция, и тогда мы умрем — не как герои и не как стратеги, а как дураки, которые забрались слишком глубоко и не смогли решиться на последний шаг!

Скит проснулся от крика, а не от шума, и приподнялся на своем ложе из гобеленов. Его лицо, помятое после сна, выражало смесь раздражения и тревоги.

— Эй, голубки, — прохрипел он, протирая глаза. — Может, не надо? Сейчас полночь, мы все устали, и крики разносятся по всему зданию, а я не уверен, что Чистильщики спят так же крепко, как я. Давайте отложим спор до утра, а?

— Заткнись, Скит, — хором ответили мы, не оборачиваясь, и это было единственное, в чем мы с Серафиной согласились за последние полчаса.