Чтение онлайн

Мост протянулся на добрых триста метров, но я не считал шагов — только вдохи. На середине пути Серафина, шедшая за мной, коснулась моего плеча, но я обернулся. Она указала вниз, и я увидел, что там, на дне ущелья, среди руин движется что-то огромное — темное, бесформенное, пульсирующее в такт вспышкам мха. Еще одно Искажение, или, может быть, сам Певец, который искал нас, но не догадывался посмотреть наверх. Мгновение — и оно скрылось в тени.

Я выдохнул и двинулся дальше. Когда мы наконец ступили на противоположную сторону ущелья, мои ноги дрожали от напряжения, а спина была мокрой от пота, несмотря на холод Разлома. Скит, перебравшийся последним, рухнул на колени и замер, тяжело дыша — беззвучно, одними губами. Серафина обернулась, посмотрела на мост, на скелеты, на пульсирующий мох, и я видел, как по ее лицу пробежала тень решимости, смешанной с печалью.

— Мы перешли, — прошептала она. — Значит, Эфир-Град близко.

— Близко, — подтвердил Скит, поднимаясь. — Теперь осталось только не умереть в последний момент. Самая сложная часть, знаете ли.

Мы двинулись дальше, к мертвому городу, который ждал нас уже двести лет.

Дорога к Воротам Эфир-Града заняла у нас еще два дня. Два дня изматывающего пути через лабиринт заброшенных тоннелей, где каждый шаг мог оказаться последним, а каждая тень скрывала если не Искажение, то ловушку, оставленную тартарианцами для незваных гостей. Мы шли медленно, часто останавливаясь, чтобы Скит мог свериться с ориентирами — старыми рунными указателями, которые сохранились лишь фрагментарно и которые он читал с трудом, щурясь сквозь перемотанные проволокой очки. Мое плечо постепенно заживало, хотя рана все еще давала о себе знать при резких движениях. Серафина полностью восстановилась, и ее искры снова вспыхивали при малейшем волнении, а Скит, несмотря на рану в боку, держался с упрямством, которое я мог бы счесть мужеством, если бы не знал истинной причины. Выходит, что старик шел к городу не ради нас и не ради золота, а ради искупления, которое, по его собственным словам, не мог получить ни от кого, кроме самого себя.

На третий день после перехода через Ущелье Эха туннель начал расширяться, и я заметил перемены. Поющий мох на стенах стал реже, а потом и вовсе исчез, уступив место чистому, обработанному камню — тем самым шестиугольным плитам, которые мы видели на Тропе Костей, только здесь они были целыми и располагались не под ногами, а на стенах и потолке, образуя сплошную облицовку, достойную дворцового зала. Свет тоже изменился. Вместо привычного зеленовато-голубого свечения мха здесь все было залито мягким, рассеянным сиянием, которое, казалось, исходило от самих стен, от каждой руны, выгравированной на плитах, от самого воздуха, насыщенного эфиром до такой степени, что он стал видимым — тонкая, переливающаяся дымка, которая струилась вдоль туннеля, словно подземная река, текущая не по руслу, а прямо по воздуху.

— Мы близко, — произнес Скит, и его голос, обычно скрипучий и насмешливый, прозвучал почти благоговейно. — Чувствуете? Воздух поет. Так бывает только рядом с Сердцем.

Я чувствовал. Диссонанс внутри меня отзывался на этот зов, но уже не болезненно, как при атаке Певца, а скорее... вопросительно, словно он узнавал что-то, что было ему родственно, но давно забыто. Серафина шла молча, но ее искры текли непрерывным потоком, и лицо ее выражало странную смесь напряжения и предвкушения, какое бывает у человека, который приближается к разгадке тайны, мучившей его всю жизнь.

Туннель сделал плавный поворот и внезапно закончился, открыв перед нами пространство такого масштаба, что на мгновение я забыл, как дышать.

Мы стояли на краю огромной подземной площади, вымощенной все теми же шестиугольными плитами, которые здесь были отполированы до зеркального блеска и отражали свет, льющийся неизвестно откуда. Площадь простиралась вперед на добрых полкилометра и упиралась в Ворота — сооружение настолько колоссальное, что мой разум отказывался воспринимать его размеры. Представьте себе стену высотой с пятиэтажный дом, сложенную не из камня, а из цельного «поющего металла», который не потускнел за двести лет, а сиял так, словно его отполировали вчера. Ворота не имели ни петель, ни ручек, ни замочных скважин, ни каких-либо других признаков механизма — только две гигантские створки, покрытые рунами, которые пульсировали слабым голубым светом в такт нашему дыханию. Чем ближе мы подходили, тем ярче они светились, и тем громче звучала песня, которая, как я теперь понимал, была не просто звуком, а сложной, многоголосой мелодией, составленной из тысяч индивидуальных тембров.

— Великий Диссонанс, — прошептала Серафина, останавливаясь в нескольких шагах от Ворот и запрокидывая голову. — Это же... это не просто дверь. Это целый акустический инструмент.

— Тартарианцы строили на совесть, — пробормотал Скит. — Я видел эти Ворота двадцать лет назад, но так и не смог их открыть. Мои спутники погибли, а я был слишком напуган, чтобы даже приблизиться. Теперь понимаю, что зря — может, если бы я открыл их тогда, все сложилось бы иначе.

Я не ответил. Все мое внимание было сосредоточено на Воротах. Я подошел ближе, и песня, которую я слышал издалека как тихий гул, теперь звучала отчетливо, и в ней можно было различить отдельные голоса — мужские и женские, высокие и низкие, молодые и старые. Они были сплетены в сложную полифонию, от которой вибрировал воздух и звенели кости. Это не была музыка в привычном понимании. Она не подчинялась ни одному из известных мне канонов, не укладывалась в тональности и ритмы, которые преподавали в музыкальных школах при Синоде. Она была древнее, страннее, и в ней слышалось что-то, что я не мог назвать иначе, как тоска по дому, которого больше нет, по людям, которые ушли навсегда, по жизни, которая оборвалась в один миг.

— Ключ, — произнес я, больше для себя, чем для спутников. — Должен быть ключ. Холланд писал, что Ворота открываются только на определенную частоту. Частоту песни, которую пели жители города, входя и выходя.

— И как нам найти эту частоту? — спросила Серафина. — Перебрать все возможные ноты? Это займет недели, а у нас нет столько времени.

— Есть другой способ, — я стянул перчатку с правой руки. — «Чтение по кости». Металл помнит все, что когда-либо слышал. Если жители пели эту песню достаточно долго, она должна была впечататься в структуру металла.

— Ты уверен, что выдержишь? — Серафина посмотрела на меня с тревогой. — После всех этих драк, после Певца, после Ущелья Эха — твой резерв на исходе. Я вижу, как ты морщишься при каждом движении.

— У меня нет выбора, — ответил я. — Если я не открою Ворота, мы не войдем. А если не войдем, все, через что мы прошли, окажется напрасным. И Морана я ловил напрасно, и в архиве Холланда рылся напрасно, и от Валена бегал напрасно, — я криво усмехнулся. — А я не люблю, когда мои усилия пропадают даром. Это противоречит моему профессиональному кодексу.

— У тебя есть профессиональный кодекс? — с сомнением переспросила она.

— Разумеется. Пункт первый, всегда доводить дело до конца. Пункт второй, не умирать, пока дело не доведено до конца. Пункт третий, не давать умирать напарникам, даже если они тебя раздражают.

— Особенно если раздражают? — уголок ее губ дрогнул в улыбке.

— Это неписаное дополнение к пункту третьему, — подтвердил я. — А теперь отойди, пожалуйста. Я не знаю, как отреагирует металл на контакт с диссонансным полем.

Я прижал ладонь к поверхности Ворот. Металл был холодным, но не обжигающе, как можно было ожидать от подземного сооружения, а скорее прохладным, как вода в летнем ручье. Руны под моими пальцами вспыхнули ярче, и я почувствовал, как по телу пробегает волна вибрации, не болезненной, но очень мощной, словно Ворота проверяли меня, сканировали мою частоту, пытаясь понять, друг я или враг. И тогда я активировал «чтение по кости».

Воспоминания, запертые в металле, обрушились на меня лавиной. Я видел — не глазами, а каким-то иным, внутренним зрением, как тысячи людей, мужчин, женщин, детей, одетых в странные, давно вышедшие из моды одежды, проходят через эти Ворота, и каждый, проходя, напевает короткую музыкальную фразу — приветствие, благословение, пароль, который жители Эфир-Града использовали так же естественно, как мы используем «здравствуйте» и «прощайте». Мелодия была простой — всего семь нот, семь ступеней, семь звуков, но в ней было что-то такое, от чего перехватывало горло и наворачивались слезы. Голоса живых смешивались с голосами тех, кто уже прошел сквозь Ворота и остался по ту сторону, и эта полифония звучала, нет, скорее жила, дышала, пульсировала, как единый организм, и в ней была вся история Тартара, вся его радость и вся его боль.

Где-то на задворках сознания я услышал голос Джиан Вэя — словно старый мастер стоял у меня за плечом и комментировал происходящее, как он делал это на тренировках: «Память — это не то, что хранится в голове, Калеб. Память — это вибрация, которая никогда не затухает. Она просто переходит в другие формы. Камень помнит, вода помнит, металл помнит. А ты можешь услышать то, что помнят другие. Это твой дар и твое проклятие. Дар, потому что ты видишь правду, которую никто не видит. Проклятие, потому что чужая память может раздавить тебя, если ты не научишься отделять ее от своей. Запомни это, мальчик. Запомни, и ты выживешь».