Чтение онлайн

Письма загорелись сразу, пламя шустро перебегало с одного конверта на другой. Он поднял упавшие письма и стал разглядывать их перед тем, как сжечь. На одном из конвертов пляшущие дрожащие буквы старческого почерка складывались в строчку-адрес: «Поручику Тенгинского полка», — этот ветхий конверт он бросил в огонь не задумываясь; на другом было написано — «в город Китеж», и он упал в печку; на третьем вместо адреса было крупно: «Письмо-счастье». Этот конверт он вскрыл и начал читать нечеткую машинопись: «Само письмо-оригинал находится в городе Манопелло. Это копия. С получением письма его надо послать дальше, даже если вы не верите в счастье из параллельных миров. Сейчас все в ваших руках. Отправьте письмо и вы благополучно доживете до глубокой старости, но если...». Он втянул в себя холодный воздух и, с силой смяв бумагу, отправил письмо в печку. Всегда он делал свою работу не размышляя, что в мешках, какие письма, и сейчас убедился, что не стоило ему их читать... Он смотрел на следующий конверт в его руках. Конверт был сложен знакомым военным треугольником, но вот только треугольник этот был из какой-то жесткой серебристой бумаги. Вместо адреса стояли непонятные значки, цифры. Он хрустнул треугольником и обнаружил внутри русский текст: «Привет, хозяйка губ своих и плеч! Шлю тебе письмишко в стиле ретро, как прадеды мои писали с Великой Отечественной. А мое тебе с фронтов Третьей Мировой. Устраивайся поудобнее, я расскажу тебе, как ревет в небе мой «русс-фанер» — ракетоплан «Василиск», и как от его мертвящего (хисатс!) дыхания небо кипит, словно ртуть в адском градуснике! Как падает вниз сбитый мною хваленый арабский «Сирруш», разваливаясь на три свои составные части, и дымный шлейф его выводит в небе напоследок мне проклятие: «Аузубилляхиминашшайтани!», а радуга от разрывов висит над городом, как мост Ал-Сират, и вот уже по нему пошли, оскальзываясь в геенну и джаханнам, первые обугленные тени сожженных марабутов и чучас...

А внизу, подо мной — целая секунда Ада! Это чистит теперь навсегда нашу землю — выжигалка «Буратино», а ракетная система «Гармонь Сталина» рвет, растягивает пространство, решительно и открыто поет русскую духовную песнь о всепоглощающей любви к человекам и загадочной, всепостигающей нашей душе — наигрывая своими каскадными залпами попеременно «Славянский марш», «Сербскую фантазию», а то и «Петрушку» — и эта честная русская победная музыка освобождает неблагоразумную гневную плоть восставших ракшасов от лжи и греха, а все их «летающие колесницы» просто стекают с неба жидкой магмой к той середине мира, где все сходится! Шурави вернулись! Наш Император снова собирает Русскую империю и мы, его солдаты, верим в правду «окопного капитана», давно сказавшего, что «лучше гибели невесты не найти!». Ждешь ли Ты меня, девочка-недотрога?! Мне сверху видно все, ты так и знай! Но вот прозвучала козырная фраза: «Полковник Нюк укололся!», — и в небе появился африканский ракетоносец «Газурмах» и воздух тотчас загудел от криков — «Джеронимо»! Это пошел вниз десант янки. Америкосы наконец-то поняли, с кем делить мир пополам. А высоко-высоко в колоземице — парит боевой космический крейсер «Улликум», и после нас он накормит оставшихся, недобитых кракенов десертом из плодов дерева Заккум, что растет в ихнем адском саду! Ну, на этом круглю. До встречи, Твой киберкровник, вирус сербской мести — «Руски Хрт».

Он долго, прежде чем бросить в огонь, держал в руке этот серебристый листок. И думал, что зря тогда Отец остановил в Берлине победоносную русскую лаву.

Последнее письмо в его руках было сильно помятым. В графе от кого — наискосок было: Рящинский детский дом, от Саши Живцова. В графе — кому — написано лишь одно слово печатными буквами: ПАПЕ. Он напоролся на это слово, как на гвоздь, торчащий из доски, и спешно надорвав конверт, вынул и прочел исписанный детским почерком тетрадный листок. «Здравствуй, Пап! Как у тебя дела? У меня все хорошо. Знаешь, Пап, ко мне приезжала мама, все хорошо. У нас в приюте все живут по группам: мальчишки, девчонки и малыши. Там мы ходим в школу. Знаешь, Пап, мне тут скучно без тебя. А мама приезжала ко мне всего один раз. Знаешь, Пап, мне снилось три сна. В первом — мы: ты, мама и я — вместе делали пельмени. Во втором, как будто ты зарезал маму, и я тебе говорю: Пап, зачем ты зарезал маму, а ты говоришь, да пускай, и мы с тобой ушли, и все. А третий сон снился, будто тебя выпустили из тюрьмы, а потом к нам в приют приходят два милиционера, и я так спрашиваю, а что, моего папу выпустили, а они такие, говорят, да, только тише. Ну, вот и все мои сны. Знаешь, Пап, мне мама сказала, что ты от меня отказался. Я все равно тебя люблю, только вспоминай меня, и все будет хорошо. Только не переживай, Пап. Ты не расстраивайся, и все будет хорошо. Ну, давай, пока, пиши мне и не забывай про меня».

Он бросил письмо в жерло топки, и неожиданно состав резко дернуло; эшелон потянулся, расходясь, и тут в тамбурную дверь отчаянно, с криком, застучали.

Крик был надрывный, оглушающий:

— Парняга! Служивый! Пусти в теплоту! Зусман долбит! Обмороженный я!

За дверью кто-то скребся, бился об нее телом.

Он молча, сжимая в кармане стальной трехгранный ключ «выдру», подошел к двери тамбура и остановился.

За дверью кто-то загнанно дышал.

«На тебя наша последняя надежда, Пронозин, — услышал он голос товарища Гогонова, — вот, они, те, про кого я говорил, помнишь? Рвутся с изнанки... Держись стойко! Не дрожи!» — «Это я от холода, Федор Яклич», — вслух сказал он и прижался к стеклу, силясь рассмотреть враждебную темноту за дверью.

Тот, снаружи, услышал его голос.

— Старшой! Живой я! Впусти! У меня сопляк в детдоме. К нему бегу!

Эшелон набрал ход, и крик за дверью оборвался воем:

— А-аа! Бесявая нелюдь! Падаю! Ну, пусти же! А-аа!..

Смачно чавкнувший набрызг крови на стекло заставил его резко отшатнуться от двери, но наступившая затем тишина, лишенная чужого дыхания, укрепила его, и он, вытерев влажные руки о штаны, пошел туда, где, в удалении, выкипал чайник.

Привокзальный милиционер железнодорожной станции Канаевка Пензенской области — сержант Трухмаев пил горячий чай и смотрел в окно, залитое дождевой водой. За окном мелькали темно-зеленые вагоны притормаживавшей электрички, обычно здесь никогда не останавливавшейся, и почему-то надсадно-раздражающе выл ее гудок.

Минут через пять в дверь дежурки забарабанили:

— Сержант! На переезде машину замяло электровозом! Заглохла, встала на путях, а тут...

Трухмаев, выбегая, сбил дверью с ног тщедушного мужичка и быстро рванул к переезду.

— Да там водила наглушняк! Не торопись! — обиженно закричал ему вслед мужичок.

У покореженного «москвича» толпился народ — расступившийся при виде сержанта. Стекла машины побились и голова водителя, вся в крови, свесилась из бокового окна.

— Доктора бы надо, — растерянно сказала из толпы женщина.

Трухмаев, сердито сопя, дергал ручку двери. Дверь неохотно поддалась. Водитель вывалился под ноги сержанта.

— Я доктор, — сказал подошедший мужчина, — правда, психиатр.

Сержант показал ему взглядом на продавленную грудную клетку водителя и начал шарить по карманам мертвеца, ища документы.

— Доктор не нужен, — сквозь зубы произнес он, окровавленными руками раскрывая паспорт погибшего.

— Георгий Пронозин, из Москвы, интересно, какого его сюда занесло в мое дежурство... — покачал головой милиционер.

— Простите, сержант, как фамилия человека? — заинтересованно спросил стоявший рядом доктор.

— Пронозин, — повторил Трухмаев и присел на корточки — смывать кровь с рук водой, скопившейся между шпал.

— А вам-то зачем, доктор? — поинтересовался он, стряхивая капли воды и вытирая руки о пиджак мертвеца.

— Я ехал этой электричкой на работу. Как уже говорил, работаю психиатром, в Пензенском стационаре. Александр Живцов меня зовут, так вот, у меня там старичок-пациент есть с такой фамилией. Вялотекущая шизофрения у дедушки, отягощенная синдромом капюшона, ожиданием Третьей мировой войны... И навязчивой идеей получения важного письма от сына... В общем, профессиональная деформация личности, поскольку он долгое время работал каким-то секретным почтальоном... Так вот я подумал, может, это его сын и он ехал к своему отцу, моему пациенту...

— Капюшон, — повторил сержант, — да, накрыть его надо, пока труповозка едет. Сходите кто-нибудь, поищите какую-нибудь дерюгу! — зло крикнул он в толпу.

Толпа немедленно начала расходится, потянувшись к автобусной остановке.

Сержант сплюнул и пошел в сторону станции.

Доктор Живцов задумчиво смотрел на разбитую голову водителя. Затем вдруг щелкнул пальцами и побежал к автобусу.

Добравшись до стационара, он заперся в кабинете и раскрыл больничное дело Пронозина. Галоперидоловая терапия, инсулин, ничего не помогло, пациент навязчиво ждет письмо от сына. Глаза доктора хитро блеснули: что же, будет ему письмо, есть такой метод в современной психиатрии — шоковая терапия! Нужно написать что-то легкое, оптимистическое, что поможет старику набрать воздуха в сморщенные легкие... Доктор намеревался растворить в письме каплю надежды, словно кусок рафинада в горячем кипятке... Да ведь однажды он уже писал такое письмо...

Доктор вырвал листочек из тетради, сильно смял его, затем разгладил и начал:

«Здравствуй, Пап! Как у тебя дела? У меня все хорошо...»

Написав письмо, он вышел из кабинета, дошел до палаты, где содержался старик, заглянул внутрь, увидел Пронозина, усиленно трущего правый глаз, в котором постоянно лопались кровеносные сосуды, и глаз все время был залитый кровью.

Войдя в палату, он бодро начал:

— Пронозин, а вам письмо пришло долгожданное! Но я вижу, у вас снова глаз красный, сможете ли прочитать сами или лучше позвать санитарку?