Чтение онлайн

И сразу же вызывает этим нашу настороженность.

А дело в том, что Кант развивал теорию познания, и "вопрос права", здесь, к Праву не имеет никакого отношения. Это вопрос логичности априорных синтетических суждений. Назвать вопрос логичности "вопросом права" оказывается возможным в силу многозначности латинского слова Ratio.

В частности, оно означает также и "оправдание", "оправдательная причина"; иными словами, "доводы".

Но, первоначально, это СЧЁТ. Карл Менингер определяет операцию счёта как "называние вещи словом". Это называние, однако, кардинально отличается от именования. Последнее индивидуализирует вещь, в то время как называние в процессе счета, напротив, стирает индивидуальность. Это операциональное называние - когда слово принадлежит не вещи но - операции, совершаемой с вещью.

С рациональностью счёт связывает РАСЧЕТЛИВОСТЬ.

У Канта Rationata (откуда "рациональность") вообще суть "следствия" принадлежащие самому понятию разума. Иными словами, понятие разума в себе ЛОГИЧНО. Оно похоже на семя, в котором суть - ядро способно давать ростки следствий.

Логичность понятия не означает, однако, что два понятия - каждое из которых логично в себе (уже в силу того, что оно есть понятие разума) - объединенные в суждение средствами языка, образуют новое логичное понятие, так что два составляющих соединены необходимостью.

Именно об этом говорит Кант в "Критике чистого разума", так что "quaestio juris" есть вопрос логической состоятельности априорных синтетических суждений, поставленный фигурально в форме: вправе ли мы судить о "реальности", опираясь только на разум; или, насколько оправданы наши суждения?

Говоря просто, Кант задается вопросом: возможно ли чисто теоретическое знание необходимостей и каузальных связей, не опирающееся на опыт? И, если "да", то каковы его границы? Всякое ли суждение, сформулированное в форме необходимости, моделирующей так называемые "законы Природы", является действительно логичным, отображающим объективные (в картезианском смысле) необходимости?

Возвращаясь к эпатирующему заголовку "рациональности мифического", мы понимаем, что отсылка к "чистому разуму" Канта означает здесь утверждение разумности (= логичности) мифа. И в этом утверждении Хюбнера содержится вызов новоевропейскому просвещенческому разуму, противопоставляющему себя мифу.

Курт пишет:

"Это вызов нашей эпохе, давно опирающейся на убеждение, что, строго говоря, рациональность стоит исключительно на стороне науки".

В то время как на стороне мифа находится всё "чисто субъективное и фантастическое".

Курт полагает, что выше ему уже удалось показать, что с мифом...

"... нельзя просто разделаться как с чем-то чисто субъективным и фантастическим; его следует принимать всерьез в значительно большей степени, чем изначально предполагалось".

И он задается риторическим вопросом:

"... разве не показывает вторая часть книги, что та система мышления и опыта, которая сама в себе составляет миф, вообще является рациональной?".

Мы думаем, что в предикате "система мышления и опыта" рациональность заложена априорно.

Таким образом, Хюбнер исходит из априорного синтетического суждения - миф есть система мышления и опыта. Но, исходя из кантианской критики чистого разума мы вовсе не обязаны доверять этому суждению, и Курт обязан поставить "quaestio juris" прежде всего по отношению к этому исходному суждению.

Но, оставим это на совести Хюбнера в качестве вопроса о его интеллектуальной честности и продолжим....

Как мы видим из заглавия пятнадцатой главы, Курт хочет предложить нам свою концепцию рациональности.

Он пишет:

"Сначала нужно выяснить более точное значение понятия "рациональность"...".

Как будто перед тем не было отсылки к Канту, который совершенно точно определяет рациональность синтетического суждения в форме необходимой связи между соединенными в суждении понятиями, так что одно из них оказывается следствием, или rationata.

Курту нужно размыть понятие рациональности, напустить гностического туману, чтобы проецировать в этот туман собственные миражи.

Поэтому он пишет:

"Теперь quaestio juris становится философским вопросом, ответ на который может быть найден лишь в арсенале философии, к примеру в теории науки и эпистемологии".

Мы думаем, что "quaestio juris" принадлежит Канту и теряет всякую определенность за пределами его "Критики...". Вынося "quaestio juris" за эти пределы, Курт обретает свободу рук. И, относясь к "рациональности", продолжает уже внутри этой свободы....

Он пишет:

"Интуитивно с рациональностью связаны представления о познаваемости, обосновываемости, последовательности, ясности и общеобязательной приемлемости".

И тут же признаёт, что...

"Конкретные формы выражения этих представлений многообразны".

Таким образом, мы вышли за рамки строгих определений и очутились в поле ИНТУИЦИИ (!).

В связи с этим приходится напомнить, что в практике свободы воли нам приходится выбирать источник волеопределения: либо рациональность, либо интуиция.... Или Хюбнер этого не знает?

Возвращаясь к его интуиции о рациональности (оксюморон!), мы видим, что она содержит еще один источник волеопределения имярека - "общеобязательную приемлемость". То есть, публичную зависимость лица, вынужденного и желающего считаться с мнением большинства своих сограждан, и пребывать с ними в консенсусе.

Наверное, такое устремление можно обосновать рационально. Но тогда оно не будет честным и обнаружит тем самым момент отчуждения имярека от общества.

Так что и в этом случае нужно выбирать между рациональностью и собственной гражданской идентичностью. Поэтому Хюбнерова интуиция рациональности оказывается в себе противоречивой.

Курт чувствует гетерогенность перечисленных им представлений о рациональности и отделяет "общеобязательную приемлемость" от "последовательности" и "обосновываемости" словом "однако" в следующей фразе:

"...очевидно, что указанные понятия являются предпосылками всякой рациональности. Рациональность понятий усматривается, ОДНАКО, в их ясности и общепонятности, что означает, что они понимаются всеми одинаково и потому могут употребляться одним и тем же образом".

Лукавство его в том, что он соединяет ясность не с понятностью, а с ОБЩЕпонятностью. Тем самым он отходит от рациональности в строгом смысле слова. Можем ли мы считать рациональным мнение толпы?

Во времена Галилея всем было совершенно ясно, что солнце вращается вокруг земли, что луна представляет собой идеальную сферу, и что тела разного веса падают с высоты на землю с разной скоростью.