Чтение онлайн

Тихие всхлипы, стоны, треск рвущейся одежды и звуки… Звуки совокупляющихся тел. Мерзкие, хлюпающие. Возня, стоны, плачь, какое-то шевеление. Я лежала ни жива ни мертва, пока рядом со мной разыгрывалась трагедия.

— Больной ублюдок! — резкий окрик, и тяжёлые шаги. Звуки потасовки и ударов. — What the fuck do you think you're doing? Ты совсем съехал с катушек! Пошёл отсюда вон!

Стук захлопнувшейся двери, прошедший волной по всей комнате. Шорохи.

— Твою мать! — низкий стон, и…

Я сжала веки изо всех сил, я пыталась удержать слёзы, я…

Звук взводимого курка и… выстрел. Выстрел. За которым последовала тишина.

Она была такая страшная, как и шаги, как и этот долбанный звук открываемой и закрываемой двери, и ещё большая гулкая тишина, наступившая за этим. Запах железа, наполняющий комнату, запах смерти. У неё странный запах, его ни с чем не спутаешь.

Этот мерзкий запах ударил в нос первым. Он полз по комнате, густой и страшный, пробиваясь сквозь спёртость и специфический запах лекарств. Это была не просто вонь. Это была… Смерть. Сперва — соль. Резкая, она тут же намертво прилипла к языку, забила нос, будто в лицо бросили горсть и она тут же въелась под кожу. Потом — металл. Прогорклый, острый, пропитывающий слизистую, прилипший к задней стенке горла, заставляющий сглотнуть и почувствовать вкус ржавых гвоздей на языке. И уже сквозь это, как сквозь дым, проступала сладость. Приторная, густая, как прокисший мёд, смешанный со зрелой падалицей. А под ней, у самого основания, извивалась кислота. Кислота желудочного сока, разлитого вина, разложения, начинающегося уже здесь, в этой холодной комнате. Запах металлической сладости, посыпанной солью и чем-то кислым. Запах мёртвой плоти и истлевающей жизни. Я чуть не задохнулась, пытаясь вдохнуть ртом, но и воздух был пропитан этим. Он был везде. В моих лёгких, на коже, в волосах.

Я медленно, морщась от боли, которую выдавало тело на каждое движение, повернула голову на бок.

И увидела её. Господи! Эта картинка будет теперь преследовать меня всю жизнь!

Распростёртая на голом, заляпанном бетонном полу. Не девушка уже. Сломанная кукла. Оставленная, выброшенная, никому не нужная.

Рыжие волосы — яркие, как пожар в сухой траве, — растрепались вокруг головы неестественным ореолом. На бледной, почти фарфоровой коже лица россыпью горели веснушки — милые, нелепые коричневые пятнышки, теперь выглядевшие как грязь, случайно попавшая на белую бумагу.

А глаза… Огромные, распахнутые глаза. Зелёные, как мутное летнее море. Они смотрели в потолок, но не видели его. Они были стеклянными. Пустыми. Застывшими в одном моменте — моменте невыразимого ужаса, который теперь навсегда впечатался в их глубину. Из правого глаза медленно сползала одинокая, запекшаяся кровавая слеза, проложившая тёмную дорожку к виску.

Её ноги были бесстыдно разведены, колени развёрнуты в стороны, и прямо оттуда… Боже, что он с ней сделал? Я в ужасе закрыла рот руками, удерживая нечеловеческий крик, разрывающий грудь. Между её ног всё превратилось в кровавое месиво, и оттуда ещё медленно, лениво вытекала кровь. Не алым потоком, а густой, тёмно-бордовой массой, пузырящейся, застывающей, покрывающейся маслянистой плёнкой. Она растекалась бетонному полу уродливым пятном.

Всё её тело было… картой насилия. Оно было всё в синяках, на ней не было живого места! Мерзкий ублюдок! Он душил её, кусал… О чём кричали следы грубых пальцев вокруг горла. И укусы. Глубокие, чёткие полумесяцы по всему телу. Эта картинка страшным дагеротипом отпечаталась в моём мозгу, фиксирующем каждую деталь.

Рядом валялась груда окровавленной ткани — явно остатки светло-зелёного медицинского комбинезона, всё в бурых пятнах засохшей крови.

Взгляд снова метнулся к телу. Замирая на осунувшемся лице. Может, она ещё… Может? Но идеально ровная круглая дырочка в самом центре лба говорила об обратном. Как лучший стрелок академии я знала, что это всё. Крови почти не было — выстрел был точным, смерть мгновенной. Глаз смерти. Уродливый и ставящий окончательную точку её жизни, её мечтам, её будущему.

Меня вырвало. Спазм поднялся из самого нутра, горький и беспомощный. Я свесилась с кровати, и жёлтая, водянистая струя хлынула на пол, едва не касаясь её распущенных рыжих волос. Тело тряслось, зубы стучали, а в ушах стоял непрекращающийся звон — тот самый, что остаётся после выстрела. И этот чудовищный, многослойный запах смерти отравлял меня, проникал в поры, заполнял лёгкие, пока я, всхлипывая, смотрела в её пустые зелёные глаза, понимая, что это могла бы быть я.

Взгляд скользнул с мёртвого тела вниз. Чёрт! Жёлтая лужа рвоты. Если они её увидят, я… Закрыв глаза, тихонько завыла. Так как перед глазами на этом бетонном полу лежала уже не эта, незнакомая мне девушка, а я. Вот такая же, сломанная, изувеченная.

Я буквально стекла с кровати, хватая трясущимися пальцами подушку, вытряхивая её из наволочки, вытирая пол, вслушиваясь в малейший шорох, малейшее движение за дверью. Непонятный странный звук. И меня словно ошпаривает. Нет… Да ну нет же! Это не может быть правдой! Если это… Пофиг. Тут уже на всё по фиг. Потому что то, что со мной случится, судя по всему, при любом раскладе, вот лежит передо мной и смотрит в никуда стеклянными глазами, а так… это шанс! И, возможно, единственный.

И уже не думая, вырывая капельницу, я на четвереньках ползу вперёд, так как понимаю, что встать просто не смогу. Ноги тряслись так, что чуть не разъезжались в разные стороны. Перед глазами всё двоилось, плыло, размывалось акварелью, теряя чёткость границ. Но я упрямо ползла вперёд. Было ощущение, что я муха на липкой ленте. Каждое движение — болью, преодолевая сопротивление всего тела, на грани человеческих сил. И не смотреть на неё! Не смотреть! Но рука подгибается, и я падаю лицом в лужу застывающей крови.

Я еле успела заткнуть рот кулаком. «Дыши! Дыши, мать твою, не смей отключаться! — дурниной вопил мозг. — Не ради себя! Ради него!» И я заставляла лёгкие перекачивать кислород, не обращала внимание на завязанный в узел желудок, на горечь во рту, на дикое желание пить.

— Это закончится. — шептала я, глотая слёзы, размазывая по лицу холодные сгустки крови. — Это обязательно закончится. Сейчас главное просто не сойти с ума и ползти вперед к этой кучке тряпья.

И я ползла, а потом сидела на холодном полу, перерывая его. Закусывая губы, пока… Я, наверное, всё-таки уже двинулась. Потому что улыбка, безумная улыбка Гуинплена прорезала моё лицо, кривя потрескавшиеся, все в крови губы.

Телефон. В моих руках был телефон. Вот она. Их ошибка. Единственная. Больному Арсу было так важно изнасиловать эту несчастную, что он не обыскал её, а телефон был поставлен на беззвучку, что сохранило заряд батареи, как и то, что девушка, судя по всему, пребывала в таком состоянии всё это время, что и не вспомнила о нём, или считала, что его у неё забрали. Глянув на экран, взвыла. Как? Ну как же так можно? Дать человеку надежду и тут же её отобрать: меньше десяти процентов. Хотя даже и это чудо.

— Убери всё там, вывези труп и закопай! И накачай чем-нибудь этого ублюдка! Пока он всю операцию не пустил коту под хвост. Должен же быть у этих злоебучих фельдшеров хоть какой-нибудь транк!

Нет! Господи, нет! Они сейчас войдут сюда и тогда всё! Всё! Откуда что взялось? Где были эти силы, но уже через секунду я лежала на кровати так, как лежала до этого, утыкаясь измазанной кровью щекой в подушку, пряча телефон между корпусом кровати и матрасом.

Двери снова открылись.

— Всё убрать! И приволоки сюда вторую тётку. Слава богу, этот идиот западает только на мелких сучек, и вторую оставил в покое. Пусть докторица займётся дочерью Зимина. Дона сюда больше не пускать! И так из-за него проблем выше крыши. Ты всё понял?

— Да, сэр.

И этот новый голос. Я тоже его где-то слышала, но где? Я подумаю об этом потом. Я правда подумаю, но позже сейчас у меня только одна мысль. Именно она мой якорь в этом океане безумия. Я считала секунды, я умирала каждый миг, пока рядом что-то шуршало, и слышался мат, гулкие удары, звук молнии, слышала, пока в мою руку снова что-то втыкали, пока меня трогали и укрывали. Слышала шум воды и влажного вазюканья, после чего комната наполнилась запахом хлорки, выжигающей глаза.