Чтение онлайн

Евлампьев посмотрел, куда она кивнула,на столе перед Машей лежал конверт с изображенным на картинке румяным и веселым Дедом Морозом. Он его и не заметил раньше.

— Прочитай, прочитай, — сказала Галя.

Маша вынула из конверта плотный глянцевитый складень поздравительного листа и подала Евлампьеву.

«Здравствуй, Федя!» — начиналось письмо, и, как ни по-свойски обращался его автор к Федору, ничего в этом обращении не проглядывало предосудительного.

Но то, что пошло дальше… Евлампьев читал — и ему приходилось пересиливать себя, чтобы читать: такое открывалось из письма тайное, темное, не должное быть знаемым никем, кроме двоих… Можно представить, как это было читать Гале.

Женщина писала, что последнее время он что-то часто вспоминается ей, и так хорошо все вспоминается, что сил нет, хочется увидеть его, весточку какую от него получить… как они в Сочи в пятьдесят девятом году отдыхали — это лучший месяц в ее жизни!..

Он дочитал, сложил складень и постучал ребром его о стол.

— И что, ты из-за этого? — спросил он потерянно. И сказал — то, что само собой напрашивалось и что, однако же, было вовсе не так просто, опять-таки потому, что, если бы просто, Галя с Федором пришли бы вчера вовремя и ие читал бы он сейчас это письмо. — Так ведь это же специально написано, это как дважды два, что специально, ты сама посуди!

— Так вот то-то и оно, что специально! — сказала Галя. — Да если б специально, а неправда… А то правда, Леня, вот что! Ездила я к ней, Леня. — Галя снова отерла глаза платком, похлюпала носом к передохнула. — Я так ведь и подумала, что специально, а как шибануло меня — так и не могу себе найти места, хоть н понимаю, что специально… ну, и поехала. Узнала адрес в справочном у вокзала н посхала, Войцеховская ее фамилия, я помню — была у него такая в цехе, то ли технолог, то ли экономист… Ехала, чтобы за волосы ее отодрать, что ж ты, сволочь такая, делаешь, зачем тебе это нужно, а приехала…

Она замолчала, задохнувшись, закрыла глаза н помотала головой.

Евлампьев глянул на Машу. Та поймала его взгляд и взглядом же ответила сму: да что ты на меня, забудь обо мне, вон на сестру гляди!..

Галя открыла глаза.

— Маш! Сделай мне горяченького попить, — попросила она.

Маша вскочила и угорело бросилась к плите зажигать под чайником огонь.

— Да ну ты чего уж так-то…— с виноватостью проговорила Галя.

— Так и что она тебе, Войцеховская эта? — спросил Евлампьев. — В письме наплела, так и на словах наплела.

— Кабы так, Леня, кабы так! — в какой уже раз с прежней пронзительностью произнесла Галя.— Специально-то специально, да все правда,фотографии мне показывала, где он у нее дома, в той самой квартире, где и я была… записочки всякие — будь во столько, да приду к таким-то, — одно письмо даже есть… и какая у него, оказывается, система была… он же начальником цеха, кабинет у него… в войну да после войны сколько там у себя прямо и ночевал на диване… так, оказывается, кто-кто на диване этом у него не перебывал! А я простыни им стирала…

— Это она тебе тоже фотографии предъявила?

— Это, Леня, он мне сам подтвердил. Всю ночь я его прорасспрашивала. Вначале крутил —да ты что, да нет… а потом подтвердил. И о ком ни спрошу, кого из его цеха знаю, — нс той, и с той, и с той тоже…

— А что ж она, Войцеховская эта, — вмешалась Маша, — что ж она столько лет молчала, а сейчас вдруг!..

— Ой, Ма-аш!..протянула Галя. — А я, думаешь, не удивилась тому? Не спросила, думаешь? Спросила, да что толку… Он ей, видно, бросить меня обещал, да не бросил, а она, видно, затаила… одна, старуха, больная… мне, говорит, плохо, а ему хорошо?! И всю жизнь, Леня! — глянула она своими красными, воспаленными глазами на Евлампьева. — Всю жизнь, оказывается… а я одна тянула!.. Чем я заслужила это, Леня, чем?! Ну, вот скажи ты мне, со стороны, может, виднее, чем?!

Плечи у нее снова было затряслись, но она осилила себя и не разрыдалась. Только опять потянулась к глазам платком и промокнула их.

Евлампьев с Машей молчали. В Евлампьеве не было больше никаких слов противу того, что она говорила о Федоре, а утешать какими-то другими, вроде того, ну что ж теперь, дело прошлое, не стоит теперь поднимать, у него не ворочался язык.

Хрипло всхлопнув, засипел чайник.

— Можно я у вас поживу? — спросила Галя. — Сил моих нет видеть его. Хоть немного приду в себя… А то не могу туда… вот режь меня — не могу совсем!..

5

Чугунные кованые ворота на кирпичных, с облупившейся штукатуркой столбах оказались заперты на замок. Запертой оказалась, неизвестно как, на внутренний, что ли, какой замок, и калитка в них — никак не войти. Но дорога, ведущая от ворот к церкви, была расчищена, с четкими отпечатками больших рубчатых колес, убегавших по ней вдаль, — кто-то же, выходит, и разгребал снег, и ездил здесь на машине, а значит, и попасть на кладбище внутрь как-то было можно.

Евлампьев покачал ворота — они со скрипом заходили в петлях, н замок, опускаясь и поднимаясь на дужке, глухо забрякал о граненые оконечности створок.

— Э-эй! — закричал он сколько хватало сил. — Э-эй, кто-нибудь’..

От крика его не шелохнулись даже черными громоздкими кулями сидевшие на вствях деревьев вороны. Температура после той холоднющей новогодней ночи день ото дня поднималась все выше и выше, уже первого к вечеру сделалась всего тридцать девять, а после и вообще взошла к тридцати, однако и тридцать — мороз, и расчетливые вороны берегли тепло, не летали, не тратили энергию без особой надобностн.

На дороге за оградой никто не появлялся. По-прежнему все там было бело и пустынно.

Тогда, девятнадцать лет назад, когда хоронили отца, несли его на плечах положить рядом с матерью, тоже стояла зима, тоже все кругом завалено снегом, но тогда ворота были настежь, н перед ними, а уж за ними — вдесятеро больше, пертаптывались с ноги на ногу, сидели на каких-то ящиках, на специально, видимо, принесенных складных стульчиках, просили подаяние калеки, старухи. старнки, кланялись, крестились, шептали скороговорчато: «Царствие божие новопреставившемуся рабу божию…» — на паперти толпился народ, из открывающихся дверей опахивало тонкоголосым пением: «Господи поми-илуй, господи поми-илуй…» — в церкви шла служба.

— Леня, мы ведь здесь сколько угодно так стоять будем, надо придумывать что-то. — В голосе у Гали была покорная беспомошность, постоянно все эти дни звучавшая в нем. — А, Леня?

Но будто в ответ ей в стороне церкви, смутно сереющей сквозь черную путаницу ветвей, невидимо заскрипело что-то — долго, протяжно,постояла тишина, и опять заскрипело, словно открылась и снова закрылась дверь.

Через мгновение сделалось видно, что по дороге к ним кто-то идет.

Человек приближался, деревья больше не загораживали его, и стало понятно, что это женщина, и, судя по походке, молодая, ярко горел на белом рыжий лисий воротник ее пальто.