Чтение онлайн

Потом, в комнате, когда уже закрыли дверь и погасили свет, Маша села к нему на диван, посидела какое-то время молча, со сложенными между коленями в провисший подол рубашки руками, и спросила:

— Что, думаешь, совсем она его?

Совсем ли?.. Кабы что-нибудь можно было понять у Ермолая… Хороша мадам! А шорох!..

— Да вроде… с чемоданом, видишь, — сказал он.

— Хоть бы уж совсем, — вздохнула Маша. — Жуткая какая-то стервища.

Евлампьсв не ответил. Что тут можно было ответить?

За тюлевой занавеской, оглушительно в ночной темени, что-то хрустнуло и обвалилось с сухим долгим треском — видимо, откололся перекаленный морозом и упал внутри рамы кусок замазки.

— Ладно, Маш, не сиди, давай спать, — сказал Евлампьев, дотягиваясь до ее руки и похлопывая по ней. — Выспаться нынче нужно. Новый год завтра…

Ермолай, когда они поднялись, был уже на ногах.

Раскладушка была собрана, прислонена к буфету, матрас и одеяло свернуты и сложены на табуретке, а сам он, одетый, и не по-домашнему даже в пиджаке, сидел у стола, точно так же, как нынче ночью, обхватив руками голову.

Ночью, после того как легли, Евлампьев с Машей проворочались, не засыпая и мешая друг другу, часов до пяти, и сейчас стояло уже позднее утро, и, несмотря на затянутые наледью окна, в квартире было совсем светло.

— Доброе утро, сын, — сказал Евлампьев.

Ермолай медленно отнял руки от головы, повернулся, посмотрел протяжным, будто не вполне расслышал, что произнес отец, взглядом и наконец отозвался:

— Ага. Доброе утро. Разбудил я вас ночью тут…

Все было между ними неестественно, напряженно, не открыто — будто между врагами, принужденными обстоятельствами быть друзьями. Это надо же!..

Когда садились за стол, Евлампьев достал из буфета ту, с выщербленным краем, разрисованную нелепым индустриальным пейзажем детскую чашку Ермолая и заменил ею обычную, повседневную чашку, поставленную Машей. Ермолай недоумевающе взглянул на него, вспомнил все и кивнул:

— А-а… Спасибо, папа.

Евлампьев надеялся втайне на что-нибудь подобное той светлой радости узнавания — тогда, Первого мая, когда он случайно, непонятно почему, подал Ермолаю эту чашку, но похоже было, что сейчас Ермолай, поставь ему для чая кастрюлю, хоть и удивится, выпьет и из нее.

— Что у тебя на работе, Рома? — спросила Маша.

Ясно было, что он отделается какой-нибудь невразумительностью, общими какими-нибудь фразами, она спросила для того лишь, чтобы не молчать, чтобы хоть что-то сказать, чтобы хоть что-то он ответил, а то, судя по его виду, он мог просидеть без звука весь завтрак.

— А что на работе…— отозвался Ермолай, так именно, как и должен был.— Да ничего. Ровным счетом.

— Ну, какие-то события… Результаты какие-то, — пришел Евлампьев Маше на помощь.— Так ведь не бывает, что совсем ничего. Вот ты осенью еще как-то о новом каком-то материале говорил. Как, испытали?

— Испытали,— с прежней короткостью сказал Ермолай.

— Ну и как?

— А что — как. Не знаю. Испытали и испытали.

— Но результаты все-таки? Какие-то? — напомнила Маша вопрос Евлампьева.

— Мне не докладывают. Потащили на ЭВМ обрабатывать. А что там наобрабатывали — бог их ведает.

Он ответил — и замолчал, с отстраненностью набирая в ложку творога, Евлампьев с Машей переглянулись, и во взгляде ее Евлампьев прочитал то же, что хотел ей сказать своим: ладно, что же, делать нечего…

Так, в абсолютном, полном молчании — лишь стук ложек о тарелки, слабое, тихое, не разобрать слов, бормотание репродуктора на стене, внезапное бульканье воды в стояке парового отопления, — прошла минута, другая, третья, молчание было тягостно, невыносимо, ужасно, — словно бы в этой так долго длящейся и не бесконечной же тишине накапливались и должны были затем разрядиться со страшной силой какие-то как бы электрические заряды… и вдруг Ермолай спросил совершенно по-обыденному:

— Вы как нынче Новый год? У тети Гали?

В Евлампьеве все внутри мгновенно насторожилось. После того, что чудилось в этом молчании, обыденный тон Ермолая поблазнился некоей хитростью,

хитроумной некоей уловкой, которая должна была скрыть какие-то не очень-то приглядные планы…

Действительно как у врагов, спаянных друг с другом волею обстоятельств.

— А что такое? — тоже настороженно спросила Маша.

Видимо, ей подумалось о том же, о чем ему.

— Да ну просто, — сказал Ермолай. Понял — и усмехнулся: — Да не бойтесь, не приведу никого… Посижу да телевизор посмотрю. Посмотрю да спать лягу.

— А не идешь никуда? — Мгновенная эта настороженность сменилась в Евлампьеве стыдом: испугались — родной сын друзей в дом приведет. Правда, те еще друзья…

— Нет, не иду, — сказал Ермолай.

— Ну… тогда с нами будешь? — голос у Маши был неуверенно-виноватый. Ей тоже сделалось стыдно за минутное свое недоброжелательство по отношению к сыну. — Мы нынче у нас решили. Все как-то у них да у них… неудобно уж. Саня Ленкин приедет. Лена в отпуск уехала, он один…

— А, Виссарион будет? — обрадованно проговорил Ермолай. — Прекрасно! Очень даже прекрасно! Я с ним тышу лет не толковал. А что это Ленка в отпуск на Новый год?

— Путевку так дали, Рома.

— Евлампьев почувствовал, как вслед оживившемуся внезапно Ермолаю начинает оживать и сам.

— Так вот дали, Рома, — повторил он. — В Кисловодск путевка… сам понимаешь, не очень-то туда легко. Она, Рома, устала очень. Досталось ей… А Ксюша уже практически на ногах… почти на ногах, — тут же сусверно поправился он. Все-таки Ксюша была еще в гипсе, и ходила она пока лишь с костылями. — Так что вот такая вот ситуация… не надо ее осуждать.

— А-а…протянул Ермолай. — Никого я не осуждаю. Помилуй бог. А то так себя первого осуждать надо…

Евлампьев с Машей осторожно переглянулись.

— Так, в общем, как я поняла, ты Новый год с нами встречать будешь? — спросила Маша.

— Если вы не против.

— Да нет, ну какое против?

— Наоборот, Рома, — сказал Евлампьев.

Ермолай с сосредоточенной углублениостью повозил ложкой по закраинам тарелки, собирая с них остатки творога. Никакого творога там не осталось, все собрал раньше, и в рот он отправил пустую ложку. Было видно, что он готовит себя сказать что-то важное.