Чтение онлайн

«Консерва» неслась на полном ходу, и вот луч прожектора выхватил оставленную фуражку. Свет замер на миг, и в это мгновение я с короткой дистанции влепил пулю прямо в стекло. Сама машина, может, и бронирована, а стекло у фары — дело нехитрое. Разлетелось вдребезги, ослепляя экипаж. Но япошки оказались не промах: сразу срисовали, откуда прилетело. Дистанция — ближе некуда, пушку на меня не опустить, зато пулеметы заговорили сердито, лихо кромсая кустарник.

Я вжимался в канаву, пока сверху летели щепки. За грохотом спаренной установки я даже перестал слышать треск ломаемых деревьев. Патронов враг не жалел — давил и давил свинцом. Лишь когда щепки посыпались откуда-то издалека, перестав больно колошматить по спине, я решился сменить позицию. И не зря. Зажегся второй прожектор, курсовой — послабее, вроде как под ноги машине светить, но достаточный, чтобы высветить канавку, из которой я удрать успел.

Не обнаружив меня, махина начала ворочать корпусом из стороны в сторону, опасно водя пулеметами и давая короткие очереди по зарослям. Пули лишь сбивали ветки да перепахивали сырую землю. Я уже подобрался к «бочке» на два десятка шагов, поднялся на колено и вторым выстрелом ослепил её наглухо, выбив и курсовую фару. На сей раз ответили мне из пушки. Стрелок, видать, старался, но пока доворачивал орудие, я уже был в другой стороне. Взрыв снаряда догнал меня, обдав спину тяжелым потоком разлетевшейся грязи.

Мне удалось под шумок пересечь дорогу и, «закручивая» машину в смертельном танце, подкрасться к ней со спины. Не будь сейчас глубокая ночь, меня бы приметили в один из триплексов, но время играло мне на руку. Закинув винтовку за спину, я подпрыгнул, ухватился за приваренные скобы и начал карабкаться вверх. Громадина — высотой с трех человек. Не зря я сравнил ее с железнодорожной цистерной: туловище — метров шесть, а на ногах — все восемь будет. Наверняка японцы «усаживают» ее на задницу, чтобы экипаж мог попасть внутрь. Люк — с тыльной стороны, классический, со штурвалом, точно крышка на топливной бочке.

Снаружи его не открыть, если заблокирован изнутри: тут либо выламывать, либо вырезать. Но мне оно было без надобности. Все, что я искал, находилось в пределах досягаемости. Главное — тяга спуска орудия. Казенная часть пушки выходила на корпус, но стрелок физически не мог вручную досылать снаряды, значит, заряжание шло сбоку, а ударник, накольщик капсюля, находился позади. К нему в любом случае должна была идти механическая тяга или тросик для спуска курка.

— Эх, растудыть твою тудыть, — прорычал я, выхватывая из-за пояса саперные ножницы.

Упершись ногами в скобы на спине машины, я правой рукой обхватил ствол орудия, расправил плечи и потянул его на себя. Помимо скрипа металла, затрещали и мои мышцы — от натуги начала рваться даже добротная рубаха. Я не пытался вырвать пушку с корнем, лишь отвел в сторону, приоткрывая подвижный щиток, чтобы просунуть ножницы и, нащупав трос, перекусить его. С металлическим лязгом лезвия перекусили стальную нить, да не одну — я кромсал всё, до чего мог дотянуться. Внутри «консервной банки» поднялся крик: видать, экипаж там лютовал, матерясь на своем наречии. Я же продолжал работу, пока ножницы не уперлись в массивный металл. Пушку заклинило в отведенном положении, и я, шумно выдохнув, прижался к скобам, держась за них всеми конечностями. Короткая передышка была мне жизненно необходима: выдохся так, будто меня два коня в разные стороны тянули, а я их сдерживал.

Шагоход тем временем принялся кружиться, точно буйный конь, то приседая, то наклоняясь — пытался скинуть «блоху», коей я для него являлся. Продышавшись и разогнав кровь, я переполз к другому краю, хватаясь за пулеметную установку. Её отогнуть было куда сподручнее — легче орудия, да и размером поменьше. Зато проводов под щитком — тьма-тьмущая. Кромсал я их без жалости, пока всё не перерубил. Лишь тогда спрыгнул вниз и сразу отпрянул в сторону. Ослепленная и обезоруженная машина более не представляла угрозы. Разве что затоптать могла, но это надо, чтобы невезуха совсем накрыла. Иное дело — отскочить от такого «шатуна» любой сдюжит. Эти машины всё ещё слишком неуклюжи в сравнении с человеком. Хотя поговаривают, будто у англичан есть новые модели — бегающие, на кузнечика похожие, но пока сам не увижу — не поверю.

— Бывайте, ироды, чтоб вас черти в преисподней допекли! — прохрипел я, помахав «шатуну» на прощание, и что было мочи припустил вдоль дороги. Руки — как плети, ни на что силы нет. Прижал кулаки к груди, чтобы ни за что не зацепиться, а в голове — туман. И ножницы саперные где-то обронил… Жалко, добрый инструмент был.

Винтовка на ремне по боку лупит, да и то и дело норовит поддеть за ветки, вздернуть на месте. Пробежал пару сотен метров, пересилил себя, перекинул её на грудь, обнял, точно милую невесту. Вру, конечно: какая уж там невеста у служаки… А винтовка — это другое, это инструмент верный, «точного боя». Даром, что ли, я в ту фару махонькую почти вслепую угодил? Привык к ней за много лет, знаю до последнего винтика. Люблю и берегу. Она мне взамен верой и правдой служит, в лихой час не подводит.

Сколько бежал — того уж не упомню. До точки встречи домчался, словно загнанный конь в мыле, того гляди — повалюсь под ноги братьям-казакам. Благо, Егорка меня заприметил и молча кинулся наперерез. Подхватил под руку, доволок до коня, Сашка помог в седло взобраться. Винтовку в чехол сунули, бекешей укутали. А я и не чуял, как замерз: уши — как ледышки. Понял это только тогда, когда на голову натянули кубанку, и её край больно прижал озябшие кончики ушей к вискам.

— Ну что, братцы, — прохрипел я, кое-как перехватывая поводья. — Помчали в лагерь. Машину я им из строя вывел, так что не нагонит. Поди теперь встали, разбираются, что за лихо на них налетело.

— А чего сотворил-то, дядь Семен? — поинтересовался Сашка, впрыгивая в седло и поправляя лежащую поперёк коня француженку. Девица гневно дрыгала связанными ножками, что-то скулила через кляп, но казачата сработали на совесть: и руки, и ноги ей повязали крепко.

— Лапки ей перебил, — усмехнувшись, я первым пустил коня вскачь. Стоило доложить сотнику об успешно исполненном деле. Пущай задача стояла «просто разведать», да кто мы такие, чтобы выполнять приказ в точности? Мы ж не пехота, чтобы по линейке ходить!

Вот и вышло: вместо простой разведки похитил я ценную иностранку, шибко сведущую в фортификации — если я верно смекнул, зачем эта француженка японцам сдалась. К тому же вывел из строя бронешагоход, что мог бы немало крови попортить нашей колонне. В отличие от обычной пушки, эта зараза могла быстро менять позицию и сектор обстрела — сущий ад в условиях застройки или при прорыве укреплений.

На «Анну» это, конечно, не потянет — не дворянин я, — а вот на премию — вполне. А премия — дело завсегда доброе. Можно в кабаке гульнуть, да и сапёрные ножницы новые прикупить. Эх, жалко те, прежние! Добротные были, немецкой работы — у турецкого сапёра ещё подрезал. А тут, в Маньчжурии, оставил. Но ничего, будет какому японцу подарок. Пойдёт иной крестьянин хворост собирать или ягоду, а найдёт инструмент, что надо!

— Батька! — окликнул меня Сашка, когда я в седле зашатался. Накрывал отходняк. Плечи ныли нестерпимо — видно, сорвал мышцы, пока ту проклятую «консерву» курочил.

— Жив я, — отозвался я, поморщившись. Руками шевельнуть — словно каленым железом по жилам. Кажись, если не порвал, то растянул изрядно. Вот те и «хват» — в первой же вылазке по собственной дури такую небоевую травму схлопотал.

Тем временем мы мчались по ночной дороге, давая крюка, чтобы в случае чего оторваться от погони да следы запутать. К нашим позициям подходили с тыла. Проскакали мимо секретов — пехотинцы на дорогу было выскочили, да завидев наши погоны, решили не лезть. А там уже и палатки видны. Остановив коня у стойла, я сполз наземь, едва не кувыркнувшись через голову.