Чтение онлайн

— Ничего подобного. — Он говорил очень спокойно. — Я порядочный человек, и ты должна мне верить.

— Я не верю ни одному твоему слову! Ты с самого начала смеялся и надо мной, и над моим отцом — даже по поводу кофейника! Ну что ж, давай потешайся над нами и дальше! Я пришла, чтобы сказать, что ты — самый низкий человек на свете! Надеюсь, мне никогда в жизни не придется встретить мужчину хуже, чем ты! Надеюсь, что я буду жить долго-долго, узнаю многих людей, но ни одного такого, как ты, что я никогда больше не доверюсь человеку, которому плевать на чувства других! Если Бог существует, пусть он поможет мне в этом!

Отчаяние девушки было столь велико, что Тони даже не осмелился протянуть руку и прикоснуться к ней.

— Еще сегодня утром я и понятия не имел, что ты — дочь Эйдана Данна, — заговорил Тони. — Еще сегодня утром я не знал, что он считает, будто должность директора уже у него в кармане.

— Ты мог бы сказать мне! Ты мог мне все рассказать! — крикнула Грания.

Внезапно он почувствовал себя безумно уставшим. У него был очень тяжелый день.

— Нет, я не мог, — тихо заговорил он. — Я не мог сказать тебе: «Твой папа заблуждается. На самом деле директорское место получит твой возлюбленный». Если уж речь зашла о порядочности, то с моей стороны она заключалась в том, чтобы не позволить ему выставить себя в дурацком свете, смягчить ожидавшее его разочарование. И вот, он получил то, что было ему действительно нужно — новую, ответственную и интересную должность.

— Ну да, конечно! — с горьким сарказмом проговорила Грания. — Ты подарил ему вечерние курсы, как свистульку несмышленому малышу, и погладил по головке!

Голос Тони О'Брайена прозвучал холодно:

— Что ж, если ты представляешь себе это именно в таком свете, вряд ли мне удастся переубедить тебя. Если ты не видишь, что на самом деле это — прорыв, начало чего-то нового, что, возможно, изменит жизнь многих, и в первую очередь твоего отца, мне остается только сожалеть. Сожалеть и удивляться. Я полагал, что ты проявишь большее понимание.

— Я не ваша ученица, мистер О'Брайен, и на меня не подействует это ваше укоризненное покачивание головой! Ты обманул и меня, и моего отца!

— И каким же, интересно, образом?

— Ему не известно, что ты затащил в постель его дочь, выведал у нее о его надеждах и перебежал ему дорогу. Вот каким!

— И ты, желая папе добра, наверняка рассказала ему об этом?

— Ты прекрасно знаешь, что нет. Но дело вовсе не в том, что ты спал с его дочерью. Подумаешь, одна случайная ночь…

— Я надеюсь, что ты не думаешь так на самом деле, Грания. Ты очень — очень! — дорога мне, и я не хочу тебя терять.

— Ага, охотно верю!

— Не стоит язвить, я говорю чистую правду. Тебе это может показаться странным, но меня прельщают даже не твои красота и молодость. Я встречался со многими красивыми девушками, и если мне понадобится компания такого рода, поверь, я без труда ее найду. Но ты другая. Если ты уйдешь от меня, я потеряю нечто очень важное. Хочешь — верь, хочешь — нет, дело твое, но я говорю тебе правду.

Некоторое время в комнате царило молчание. Они смотрели друг на друга. Потом Тони заговорил снова:

— Твой отец приглашал меня в гости, чтобы познакомить со своей семьей, но я ответил, что подожду с этим до сентября. Сентябрь еще далеко, сказал я, и кто знает, что случится до того времени.

Она пожала плечами.

— На самом деле я думал не о себе, а о тебе. Либо ты по-прежнему будешь полна гнева и обиды, и когда я позвоню тебе, ты бросишь трубку. Либо мы снова окажемся вместе, будем любить друг друга искренне и нежно, вспоминая то, что произошло сегодня, как плохой сон.

Грания ничего не ответила.

— Значит, до сентября, — проговорил он.

— Пусть будет так, — сказала она и повернулась, чтобы уйти.

— Я не стану беспокоить тебя, Грания. Если захочешь, позвони мне сама. Я буду здесь и буду с нетерпением ожидать нашей новой встречи. Нам необязательно быть любовниками, если ты этого не хочешь. Если вчерашняя ночь была для тебя «случайной», я больше не хотел бы тебя видеть. Если бы эта ночь была случайной и для меня, я предпочел бы, чтобы все закончилось сейчас. Но я буду здесь и буду ждать твоего возвращения.

Ее лицо по-прежнему оставалось напряженным и расстроенным.

— Очевидно, я должна позвонить первой, чтобы убедиться в том, что с тобой нет девушки из тех, о которых ты говорил?

— Их не будет, пока ты не вернешься, — ответил он. Она покачала головой и сказала:

— Вряд ли это случится.

— Давай договоримся: никогда не говори «никогда». — Его улыбка была доброй и открытой.

Он стоял в дверях, а она уходила вниз по дороге — засунув руки в карманы куртки и низко опустив голову. Она была одинока и растеряна. Ему хотелось догнать ее и вернуть, но время для этого еще не пришло.

И все же он сделал то, что был должен. У них могло бы вообще не быть будущего, если бы он пассивно наблюдал, как тонет Эйдан, и морочил бы голову его дочери, утверждая, что ничего не знал. Интересно, подумал он, какую ставку азартный человек сделал бы на то, что Грания когда-либо вернется? И решил: пятьдесят на пятьдесят.

Шансы на то, что увенчается успехом затея с вечерними курсами, были куда меньше — по крайней мере, для любого здравомыслящего человека. Они были обречены еще до своего рождения.

За все годы — да, уже годы! — пока Нора О'Донохью жила на Сицилии, она не получила ни одного письма из дома.

Каждый раз она с надеждой смотрела на il postino, [3] когда он поднимался по узенькой улочке, змеившейся под раскаленным синим небом. Но письма из Ирландии не приходили, хотя сама она писала регулярно — первого числа каждого месяца, — чтобы сообщить домашним, как обстоят у нее дела. Она даже купила копирку, а это оказалось весьма непростым делом: во-первых, надо было найти канцелярский магазин, где ее продавали, а во-вторых, объяснить на итальянском, что ей нужно. Но Нора не надеялась на свою память, а ей было необходимо знать, что именно она писала раньше, чтобы не противоречить самой себе в следующем письме. Поскольку все, что она сообщала родным о своей жизни, было абсолютной ложью, а ложь должна быть последовательной. Пусть ей и не отвечали, но ее письма наверняка прочитывали. Передавали друг другу с тяжелыми вздохами, поднимая брови и укоризненно качая головой. Дескать, бедная, глупая, упрямая Нора! Она и сама не понимает, какую сваляла дурочку, но по-прежнему не желает признать свою ошибку и вернуться домой!

«Ее никогда нельзя было урезонить!» — наверное, говорит ее мать.

«Девчонка всегда отказывалась от помощи и никогда не раскаивалась», — так, скорее всего, заявляет отец. Он очень религиозен. То, что его дочь и Марио жили вместе, не будучи женаты, являлось в его глазах даже более тяжким грехом, чем то, что Нора поехала вслед за этим человеком в далекий городишко Аннунциата — хотя Марио прямо заявил, что никогда не женится на ней.

Если бы с самого начала Нора знала, что родные не станут поддерживать с ней никаких отношений, она бы соврала им, сказала, что они с Марио поженились. По крайней мере, тогда ее старый отец спал бы спокойней, не волнуясь о том, что, представ перед лицом Всевышнего, ему придется отчитываться за смертный грех его дочери, погрязшей в блуде. Но Марио лишил Нору такой возможности, настояв на личной встрече с ее родителями.