Танские новеллы
Шрифт:
На следующий год была объявлена всеобщая амнистия, название годов правления было изменено, и новый император вернулся в столицу. Сюань-цзун, приняв титул государя-отца, поселился в Южном дворце, а потом переехал в Западный [163] .
Шло время, чередовались события, кончилась радость, пришло горе. Наступали весенние дни, проходили зимние ночи, раскрывались лотосы в прудах летом, опадали листья акации во дворце осенью, флейтисты Грушевого сада играли мелодию «Платье из радуги», но лицо Сюань-цзуна оставалось печальным, и все вокруг вздыхали. Три года он жил одними воспоминаниями о Ян. Мечтал о том, чтобы душа ее явилась ему во сне, но мечта не сбывалась.
163
Южный дворец находился в городе Лоян, Западный — к северу от города Чанъань.
В это время из Шу [164] прибыл даос. Узнав, что сердце бывшего властителя охвачено тоской по Ян Гуй-фэй, он сказал, что владеет искусством Ли Шао-цзюня [165] . Сюань-цзун обрадовался и приказал ему вызвать дух возлюбленной. Даос стал усердно творить свои заклинания, но дух не являлся. Владея искусством возноситься в небо и углубляться в недра земли, даос оседлал ветер и отправился в обитель духов. Обшарил небесные сферы, проник в подземное царство, всюду искал красавицу, но нигде не нашел. Искал в пустотах под землей и на небе; наконец добрался до острова Пэнху, что лежит среди моря на крайнем востоке. Там увидел он гору бессмертных, на ней многоэтажный дворец, внизу — волшебные гроты, а на востоке — запертые ворота с надписью «Чертог Ян Гуй-фэй — Великой праведницы».
164
Шу— древнее название провинции Сычуань.
165
Ли Шао-цзюнь,живший при ханьском императоре У-ди (II—I вв. до н. э.), утверждал, что открыл секрет бессмертия и побывал в обители бессмертных
Даос постучал в ворота, на стук выбежала молоденькая прислужница. Не успел он объяснить ей, в чем дело, как она исчезла. На смену ей вышла служанка в лазоревых одеждах и осведомилась, откуда он явился. Даос объяснил, что он посланец императора Сюань-цзуна и прибыл сюда по его приказу. Служанка сказала:
— Госпожа сейчас как раз почивает, прошу вас немного подождать.
Двойные двери из драгоценной яшмы были плотно закрыты, не доносилось ни звука. Даос почтительно стоял у порога, сложив руки для приветствия; опять вышла служанка в лазоревом платье и возвестила:
— Вот и госпожа.
Перед даосом предстала женщина с золотыми лотосами в волосах, в платье из пурпурного шелка. На поясе у нее висели подвески из красной яшмы; слуг восемь суетилось вокруг нее, а позади шествовал феникс. Поклонившись даосу, женщина спросила, здоров ли государь, затем осведомилась, окончились ли события четырнадцатого года «Тяньбао» [166] . Когда даос все рассказал, она опечалилась: велела служанке в лазоревых одеждах взять золотую шпильку и ларец для украшений, расколола их пополам и вручила обломки посланцу Сюань-цзуна, сказав при этом:
166
Имеется в виду мятеж Ань Лу-шаня.
— Поблагодари от меня государя и почтительно передай ему это в память о нашей прежней любви.
Даосу пора было уходить, но вид у него был не совсем удовлетворенный. Ян Гуй-фэй, конечно, заметила это и спросила, в чем дело. Став на колени, даос ответил:
— Прошу вас, расскажите мне какой-нибудь случай из вашей жизни, о котором бы никто другой, кроме императора и вас, не знал; пусть это послужит знаком для вашего бывшего властелина. Иначе, пожалуй, этот подарок он сочтет подделкой, а мой рассказ о вас — выдумкой.
Ян Гуй-фэй стояла в смущении и раздумывала, а затем, решившись, медленно заговорила:
— Однажды в десятом году «Тяньбао» [167] мы с государем прятались от жары во дворце на горе Ли. В седьмую луну, в ту самую ночь, когда Пастух и Ткачиха [168] приходят на свидание, по обычаям жителей Цинь [169] ночью повсюду развешиваются парча, вышивки и цветные гирлянды, расставляются вина, закуски и фрукты, воскуряются ароматные свечи в главных залах, а девушки просят Ткачиху научить их ее искусству. Это свидание в небесах особенно хорошо наблюдать между строениями во дворцовом дворе.
167
В 750 г.
168
По народному преданию, Ткачиха, звезда созвездия Лиры, будучи послана на землю, влюбилась в пастуха и вышла за него замуж, но отец заставил ее вернуться на небо. Пастух от горя умер, но за свои добродетели был превращен в звезду, отделенную от Ткачихи Небесной Рекой — Млечным Путем. Только в седьмой день седьмой луны Пастух может перейти Небесную Реку и встретиться с Ткачихой.
169
Цинь— старое название провинции Шэньси.
Близилась полночь, слуги и стража были отпущены и находились в восточном и западном флигелях, а мы с государем остались вдвоем во дворе. Государь стоял, опершись на мое плечо, и мы смотрели на небо. Вспоминая трогательную историю Пастуха и Ткачихи, мы дали тайную клятву друг другу быть мужем и женой на веки вечные. Поклявшись, мы взялись за руки и заплакали. Об этом никто, кроме государя, не знает. Ах, зачем я вспомнила об этом, — стала сокрушаться она. — Теперь мне не жить здесь спокойно. Хочу опять на землю, чтоб наша связь продолжалась и в будущей жизни. На небе или в мире смертных я должна увидеться с ним и соединиться, как прежде!
Даос стал утешать ее:
— Государю-отцу тоже ведь недолго осталось жить среди людей. Не беспокойтесь и не мучьте себя так.
Даос вернулся и сообщил обо всем Сюань-цзуну; тот впал в уныние и по целым дням тосковал. Летом того же года, в четвертую луну, он скончался в Южном дворце.
Зимою, в двенадцатую луну первого года «Юаньхэ» Бо Лэ-тянь из Тайюаня прибыл цензором в Чжоучжи. Я, Хун, и Ван Чжи-фу из Ланье жили тогда в этом городе и как-то в свободное время втроем поехали в храм Прогулок Бессмертных. Речь зашла об этой истории, и мы вместе вздыхали над ней.
Чжи-фу поднес вина Лэ-тяню и сказал:
— Если исключительные события не будут описаны кистью гениев, то с течением времени они исчезнут из памяти, и сказания о них не дойдут до грядущих поколений. Вы, Лэ-тянь, талантливый поэт и человек большого чувства. Что вам стоит написать песню об этом?
И тогда Бо Лэ-тянь в назидание потомкам написал свою «Песнь о бесконечной тоске». Он не только хотел растрогать слушателей, но и предостеречь красивых женщин от увлечений, чтобы навсегда иссяк источник волнений.
Сочинив эту песню, он просил меня написать пояснение к ней. Не принадлежа к эпохе «Кайюань», я не смог изложить все то, что в мой век никому уже не известно. А то, что известно всем, содержится в книге «Деяний Сюань-цзуна» [170] . Поэтому я здесь рассказал только то, что относится к «Песне о бесконечной тоске», которая звучит так:
Был один государь. Он, красавиц любя, «Покорявшую страны» [171] искал. Но за долгие годы земле его Хань Не явилась подобная вновь... Вот и девочке Янов приходит пора Встретить раннюю юность свою. В дальних женских покоях растили дитя, От нескромного взора укрыв. Красоту, что получена в дар от небес. Разве можно навек запереть? И однажды избрали прелестную Ян Самому государю служить. Кинет взгляд, улыбнется, и сразу пленит Обаяньем родившихся чар, И с дворцовых красавиц румяна и тушь Словно снимет движеньем одним. Раз прохладой весенней ей выпала честь Искупаться в дворце Хуацин, Где источника теплого струи, скользя, Омывали ее белизну. Опершись на прислужниц, она поднялась — О бессильная нежность сама! И тогда-то впервые пролился над ней Государевых милостей дождь. Эти тучи волос, эти краски ланит И дрожащий убор золотой... За фужуновым пологом в жаркой тиши Провели ту весеннюю ночь. Но, увы, быстротечна весенняя ночь, — В ясный полдень проснулись они. С той поры государь для вершения дел Перестал по утрам выходить. То с любимым вдвоем, то при нем на пирах, От забот не уйдет ни на миг, И в весенней прогулке всегда она с ним, И ночами хранит его сон. Их три тысячи — девушек редкой красы — Было в дальних дворцах у него, Только ласки, что им предназначены всем, Ей дарил безраздельно одной. В золотой она спальне украсит себя, — С нею, нежной, пленительней ночь. А в нефритовой башне утихнут пиры, — С нею, пьяной, милее весна. Многочисленным сестрам и братьям ее Во владение земли он дал, И завидного счастья немеркнущий свет Озарил их родительский дом. И под всем нашим небом в стремленье одном Не узнать матерей и отцов: Их не радует больше родившийся сын, Эту радость приносит им дочь. Высоко вознесенный Лишаньский дворец Упирался в небесную синь. Неземные мелодии, с ветром умчась, Достигали пределов страны. Песни тихий напев, танца плавный полет, Нить струны и свирели бамбук... Целый день государь неотрывно глядел, На нее наглядеться не мог... Загремел барабана юйянского [172] гром И принес колыханье земли. Смолк изорван «Из радуги сотканный шелк, Из сверкающих перьев убор» [173] . Девять врат во дворцы государя вели, Дым и пыль их закрыли от глаз. Это тысячи всадников и колесниц Держат путь в юго-западный край. Шевелятся драконы расшитых знамен [174] , — И идут. И на месте стоят. От столицы на запад они отошли За сто ли. И недвижны опять. Непреклонны войска. Но чего они ждут, Что заставит в поход их пойти? Брови-бабочки, символ ее красоты, Наконец перед ними мертвы! Наземь брошен цветной драгоценный убор. Где же та, что вернет ему жизнь — Перьев блеск изумрудный, и золото птиц, И прозрачного гребня нефрит. Рукавом заслонился тогда государь, — Был бессилен от смерти спасти. Обернулся, и хлынули слезы и кровь Из его исстрадавшихся глаз. * * * Разнося над селеньями желтую пыль, Вечный ветер свистит и шумит. Там мосты и тропинки, кружа в облаках, Ввысь ведут до вершины Цзяньгэ. Под горою Эмэй там в долине пустой Проходящих не видно людей. Боевые знамена утратили блеск, И тусклее там солнечный свет. Край тот Шу — с бирюзовыми водами рек И вершинами синими гор. Мудрый наш властелин там в изгнанье ни днем И ни ночью покоя не знал. Был построен дворец. В нем он видел луны Сердце болью тревожащий луч. Сквозь ночные дожди он слыхал бубенцов Все внутри обрывающий звук. С небесами земля совершила свой круг. Возвращался Дракон-государь [175] . Подъезжая к Мавэю [176] , поник головой И невольно коня придержал. Здесь, в Мавэе, под памятным этим холмом, На сырой этой грязной земле Как узнает он место, где яшмовый лик Так напрасно похитила смерть? Друг на друга властитель и свита глядят, Их одежда промокла от слез, И к столице, продолжив свой прерванный путь, Тихо едут, доверясь коням. Воротились в Чанъань. Вид озер и садов Все такой же, как в прошлые дни, И озерный фужун [177] , как всегда, на Тайи [178] , Те же ивы в Вэйянском дворце. Как лицо ее нежное белый фужун, Листья ивы как брови ее. Все как прежде при ней. Так достанет ли сил, Видя это, рыданья сдержать? Снова веснами персик и слива цветы Раскрывали под ветром ночным. Вновь осенний утун с опадавшей листвой Расставался под долгим дождем. Государевы южный и западный двор Зарастали осенней травой. Заносило листвою ступени дворцов, И багрянца никто не сметал. У певиц, что прославили Грушевый сад [179] , В волосах белый снег седины. Для прислужниц, хранивших Цветочный чертог [180] , Юных лет миновала весна. К ночи в сумрачных залах огни светлячков На него навевали печаль, И уже сиротливый фонарь угасал. Сон же все не смежал ему век. Не спеша, не спеша отбивают часы — Начинается длинная ночь. Еле светится-светится в небе Река [181] , Наступает желанный рассвет. Стынут ночью фигуры двойных черепиц. Как приникший к ним иней тяжел! Неуютен расшитый широкий покров. Кто с властителем делит его? Путь далек от усопших до мира живых. Сколько лет, как в разлуке они, И ни разу подруги погибшей душа Не вошла в его тягостный сон. * * * Из Линьцюна даос, знаменитый мудрец, Пребывавший в столице в тот век, Чист был сердцем, и высшим искусством владел Души мертвых в наш мир призывать. Возбудил сострадание в нем государь Неизбывной тоскою по ней, И, приказ получив, приготовился он Волшебством государю помочь. Как хозяин пустот; пронизав облака, Быстрой молнией он улетел. Был и в высях небес и в глубинах земли, И повсюду усердно искал. В вышине он в лазурные дали проник, Вглубь спустился до Желтых ключей [182] , Но в просторах, что все распахнулись пред ним, Так нигде и не видел ее. Лишь узнал, что на море, в безбрежной дали, Есть гора, где бессмертных приют. Та гора не стоит, а висит в пустоте, Над горою туман голубой. Красоты небывалой сияют дворцы, Облака расцветают вокруг, А в чертогах прелестные девы живут, — Молодых небожительниц сонм. Среди этих бессмертных есть дева одна, Та, чье имя земное Тай-чжэнь [183] , Та, что снега белее и краше цветка, Та, которую ищет даос. Видя западный вход золотого дворца, Он тихонько по яшме стучит И, как в старых легендах, «велит Сяо-юй [184] Доложить о себе Шуан-чэн [185] ». Услыхав эту весть, что из ханьской земли Сыном неба к ней прислан гонец, Скрыта пологом ярким, тотчас ото сна Пробудилась в тревоге душа. Отодвинув подушку и платье схватив, Чуть помедлила... бросилась вдруг, И завесы из жемчуга и серебра Раскрывались послушно пред ней. Уложить не успела волос облака В краткий миг, что восстала от сна. Сбился наспех надетый роскошный убор. В зал сошла, где даос ее ждет. Ветер дует в бессмертных одежд рукава, Всю ее овевает легко, Словно в танце «Из радуги сотканный шелк, Из сверкающих перьев убор». Одиноко-печален нефритовый лик. Плачет горько потоками слез Груши тонкая ветка в – весеннем цвету. Что стряхнула накопленный дождь. Вся в волненье, велит государю сказать. Как она благодарна ему: «Ведь за время разлуки ни голос, ни взгляд Не пронзали туманную даль. В Осиянном чертоге, где жил государь. Прервалась так внезапно любовь. На священном Пэнлае в волшебном дворце Долго тянутся длинные дни. А когда я смотрю на покинутый мной Там, внизу, человеческий мир, Я не вижу столицы, Чанъани моей, Только вижу я пыль и туман. Пусть же вещи, служившие мне на земле, Скажут сами о силе любви. Драгоценную шпильку и ларчик резной Государю на память дарю. Но от шпильки кусочек себе отломлю И от ларчика крышку возьму». И от шпильки кусочек взяла золотой, В платье спрятала крышку она: «Крепче золота, тверже камней дорогих Пусть останутся наши сердца, И тогда мы на небе иль в мире людском, Будет день, повстречаемся вновь». И, прощаясь, просила еще передать Государю такие слова (Содержалась в них клятва былая одна, Два лишь сердца и знало о ней): «В день седьмой это было, в седьмую луну, Мы в чертог Долголетья пришли. Мы в глубокую полночь стояли вдвоем, И никто не слыхал наших слов: Так быть вместе навеки, чтоб нам в небесах Птиц четой неразлучной летать. Так быть вместе навеки, чтоб нам на земле Раздвоенною веткой расти!» Много лет небесам, долговечна земля, Но настанет последний их час. Только эта печаль — бесконечная нить, Никогда не прервется в веках [186] .170
Имеется в виду раздел династийных историй, известный под названием «Деяния императоров».
171
«Покорявшую страны»— то есть такую небывалую красавицу, как жена ханьского императора У-ди, о которой брат ее Ли Янь-нянь сказал в стихах императору: «Раз взглянет — и сокрушит город, взглянет второй раз — и покорит страну».
172
Юйян— местность на территории нынешней провинции Хэбэй, одна из областей, подвластных мятежному полководцу Ань Лу-шаню.
173
«Из радуги сотканный шелк, из сверкающих перьев убор»— название песни и танца.
174
Имеются в виду императорские знамена.
175
Дракон— одно из наименований императора.
176
Мавэй— местность на территории нынешней провинции Шэньси, где разыгралась трагедия убийства Ян Гуй-фэй.
177
Фужун— разновидность лотоса.
178
Тайи— название озера.
179
Грушевый сад— школа актерского мастерства при дворе императора Сюань-цзуна.
180
Цветочный чертог— женская часть дворца.
181
Река— здесь Млечный Путь.
182
Желтые ключи— ключи, бьющие под землей; могила.
183
Тай-чжэнь— одно из имен Ян Гуй-фэй.
184
Сяо-юй— дочь Фуча, князя страны У эпохи Чуньцю (722—481 гг. до н. е.).
185
Шуан-чэн— служанка Сиванму, мифической царицы Запада.
186
«Песнь о бесконечной тоске» дана в переводе Л. Эйдлина.
ЮАНЬ ЧЖЭНЬ
ПОВЕСТЬ ОБ ИН-ИН
В годы «Чжэньюань» жил некий студент по фамилии Чжан. Это был элегантный и красивый юноша с мягким характером и утонченной душой. Он отличался высокой нравственностью, строгим поведением и чуждался всего недостойного.