Чтение онлайн

— Ты что, совсем рехнулся? Мы тут без барабанщика!

Но как я мог объяснить? Как привести ее на концерт, где все знали меня как Макара Лужкова? Как представить друзьям девушку, которая думает, что я студент-недоучка?

А когда наши отношения переросли поцелуи у подъезда встал вопрос куда же мне ее отвести, и мы сняли квартиру. Вместе с Лидой мы нашли бабушку с уютной квартирой и сняли, сняли для нас двоих чтобы мы там жили, даже ключи были на двоих.

Мы стояли на пороге квартиры бабы Раи, и Лида сжимала мою руку так крепко, что у меня пальцы затекли.

— Ну что, молодые, нравится? — бабушка Рая, маленькая, сгорбленная, с добрыми глазами цвета старого чая, махнула рукой в сторону гостиной. — Чисто, уютно, плита газовая. Туалет, правда, совмещенный, но вы же молодые, потерпите.

Я видел, как Лида впитывает каждую деталь: выцветшие обои с ромашками, потертый линолеум, занавески в мелкий цветочек. Ее глаза блестели, как у ребенка, которому подарили целый мир.

— Артем, здесь же идеально! — она прошептала мне на ухо, и ее горячее дыхание обожгло кожу.

Я кивнул, глотая комок в горле.

Бабушка Рая протянула нам два ключа, один на красной нитке, другой на синей.

— Вот, молодым на счастье. Платить первого числа, шуметь после одиннадцати нельзя, цветы на подоконниках поливать это святое!

Лида взяла ключ на красной нитке, сжала его в ладони, как драгоценность.

— Спасибо вам огромное!

Когда бабушка ушла, мы остались одни среди голых стен и чужой мебели. Лида медленно прошлась по комнатам, касаясь руками каждой поверхности, шершавого деревянного стола, холодной плиты, скрипучей двери в спальню.

— Это же наша первая квартира, — сказала она, и голос ее дрожал.

Я подошел сзади, обнял за талию, прижал подбородок к ее плечу. Она пахла чем-то неуловимо родным.

— Наша, — прошептал я, целуя ее в шею.

В тот вечер мы спали на старом диване, на одеяле, которое Лида принесла из своего дома. Она прижалась ко мне всем телом, а я смотрел в потолок и слушал, как за стеной плачет ребенок, как скрипит лифт, как капает вода из крана на кухне.

Этот шум, эти неудобства, этот старый дом, все было прекрасно. Потому что впервые в жизни я чувствовал себя по-настоящему дома. Лида зашевелилась во сне, прижалась ближе.

— Артем...
– прошептала она.

Я закрыл глаза, мое имя снова ударило в сердце, как нож. Наверное, потому что я придурок. Долбанный идиот! Поэтому я сейчас стою на улице и смотрю, как моя девушка уезжает из ресторана. Я заслужил, чтобы меня заблокировали. Если заслужил, то почему же так разъедает душу и сердце рвется как сумасшедшее?

Я стою посреди улицы, и мир вокруг меня рушится с оглушительным треском.

Такси с Лидой внутри уже исчезло за поворотом, но я все еще смотрю вслед, как идиот, будто она может вернуться. Будто что-то еще можно исправить.

Мои пальцы сами сжимают телефон. Я тыкаю в экран снова и снова, как будто от моих нажатий что-то изменится. Но нет. Она меня заблокировала. Вычеркнула. Удалила.

И я заслужил это.

Я знаю.

Но почему тогда внутри такая пустота? Почему сердце бьется так, будто пытается вырваться из груди? Почему каждый вдох режет, как будто вместо воздуха я глотаю осколки стекла?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль. Хоть что-то настоящее.

Макар

Наше время

Просыпаюсь снова на полу. Голова раскалывается, но это даже хорошо, хоть какая-то замена той боли, что сидит глубже, под рёбрами. Телефон рядом. Экран треснул вчера, когда швырял об стену. Включаю. Ничего.

Встаю, спотыкаюсь о пустую бутылку. Она с грохотом катится по полу, будто смеётся надо мной. На кухне открываю холодильник, там стоит её банка с огурцами. Те самых, что она покупала сама. Выбрасываю в мусорку. Через пять минут лезу обратно, вытаскиваю, ставлю на место.

Днем опять иду к ней. Подъезд её дома пахнет сыростью и чужими жизнями. Стучу, сначала тихо, потом бью кулаком, пока костяшки не начинают кровить.

— Лида! Чёрт возьми, открой!

Молчание. Соседка, та самая ворчливая старуха, выглядывает:

— Опять ты? Да сказала же, уехала!

— Куда?!

— Алкоголик… — кричит она и захлопывает дверь.

Вечером сижу в нашем парке. На наших качелях. Пью из горла. В голове крутятся обрывки:

"Артём, смотри — качели свободны!"

"Держи, я тебе вишнёвый пирожок взяла..."

"Ты такой странный... Как будто не из этого мира..."

Я бросаю бутылку под ноги. Она разбивается с удовлетворительным звоном.

Лишь поздно ночью возвращаюсь в квартиру. Включил свет и сразу вырубил. Слишком много её везде:

— Тут она впервые осталась ночевать, стесняясь своих пижамных штанов с единорогами. — Тут мы танцевали под дурацкую попсу, когда по телевизору ничего не было. — Тут она ревела в три ночи, потому что умер её старый кот.

Я перестал считать часы. На пятый день сломался будильник, больше некому было его заводить. Теперь время измеряется пустыми бутылками у кровати и количеством сигарет в переполненной пепельнице.

На кухне её кружка стоит в шкафу. Я достаю её каждое утро, ставлю на стол, наливаю кофе. Не пью. Просто смотрю, как пар растворяется в воздухе. Потом выливаю в раковину.

Холодильник почти пустой. Только её банка с огурцами да пачка масла с истёкшим сроком. Вчера пробовал есть огурцы — гадость.

Вещи Лиды лежат нетронутыми, зубная щётка с истёршейся щетиной, заколка с бантиком, которую она ненавидела, но носила, потому что подарила мама. Я собираю всё в коробку, чтобы выкинуть, потом высыпаю обратно.

Я больше не звоню. Не пишу. Не прихожу к магазину где она работала. Просто сижу на полу в нашей пустой квартире, смотрю на её заколку в своей ладони и жду, когда эта боль либо убьёт меня, либо сделает сильнее.

Голова гудит, как трансформаторная будка, а в висках стучит: "Лида-Лида-Лида" — монотонно, безостановочно, как проклятие.