Чтение онлайн

Колокольчики звенели.

Решено было идти до самого вечера, без чаевок, тем более что половина дня потеряна на базе.

Впереди шел Аникей, вел на длинном поводу Богатыря, колонну замыкала Чайка, а следом за ней плелся Афанасьич. В его задачу входило следить за всеми лошадьми, вот почему он шел сзади. Аникей прокладывал маршрут.

Пока в лес не углублялись, шли по плесам, по воде — река тут мелкая. Затем свернули в распадок, пошли вверх по ручью. Места, по которым шел караван и где вообще работала партия, были самыми райскими на Чукотке. Здесь, в Приполярье, росла красная смородина, жимолость, княженика, голубика, брусника, шикша. Здесь росли даже материковские деревья, не говоря о кустарниках, а цветы и травы были столь разнообразны, что геологи жалели об отсутствии в партии ботанического определителя.

«Курорт бы тут устроить, — думал Аникей. — А еще лучше заповедник».

Он горько усмехнулся. Какой же там заповедник, если завтра грянет такой взрыв — от сопки на ручье ничего не останется.

Сколько бы ни работал в тайге и тундре Аникей Марков, он не переставал удивляться всегдашней красоте этой земли во все переменчивые времена года.

У чукотских цветов он не замечал длительной поры осеннего увядания. Они гибли как-то сразу, вдруг. Только листья на деревьях и кустарниках долго желтели или превращались в оранжево-красные.

«Через несколько дней этой красоты не будет, — думал он. — Вот если б сохранить букет поздних цветов… то-то удивились бы в городе… ерунда какая-то лезет в голову от одиночества… гм… а почему ерунда??

Он думал о том, что тюльпаны и астры любят сахар, а хризантемы и розы обожают аспирин. Впрочем, если хризантеме дать в воду много сахару, она тоже выдержит две недели. А камелии — той соли подавай. Гвоздика холодной воды не любит. Она любит тепловатую воду с небольшой добавкой борной кислоты. А орхидеи? Этих на ночь надо целиком в холодную воду. Нежные, а холода не боятся. Почему же ничего человек не придумал для тундровых и таежных цветов? Наверное, потому, что не было у него необходимости их сохранять, никогда тут цветов не рвали, Жили среди них, любовались, а сорвать в голову не приходило.

Аникей вспомнил, как он был в Хабаровске. По сравнению с Чукоткой, где Аникей всегда жил, дальневосточный Хабаровск был глубоким югом. На другой день приезда, как истинный северянин, он пошел на базар и собрал посылку из ранних овощей — редиски, огурцов, черемши. Все это забил в ящик и отправил жене на Чукотку.

Прошло время, и он получил письмо. «Дорогой Ник, спасибо за ландыши. Вот уже третий день совсем свежие они стоят у меня в стакане с водой. На улице снег, и никто не верит, что цветы пришли в посылке…»

«Какие ландыши?» — оторопел Аникей. Посылку он отправил давно, и письмо шло долго, и он не помнил ни о каких цветах.

Тогда он начал последовательно восстанавливать в памяти, как он отправлял овощи. И тут его осенило. Упаковывал ящик он в номере. Аккуратно завернул все овощи в газету. Затем сверху положил много черемши. И только приготовился забивать крышку, как взгляд его остановился на букете ландышей на журнальном столике. Он вытащил букет и, стряхнув воду, бросил в ящик сверху, просто так, как привет. И забил крышку.

«Все дело в черемше, — решил Аникей. — Это же дикий чеснок. Фитонциды черемши законсервировали ландыши. Не дали им погибнуть. Надо бы рассказать ботаникам… Это же открытие, хоть и случайное… Впрочем, мое ли?! Жена тоже причастна к авторству. Если б не она, вряд ли я послал бы ящик на Чукотку… Вот он, его величество случай».

Здесь, на Чукотке, по берегам рек рос дикий лук. «Нажимай на витамины», — говаривал начальник партии. И ребята нажимали. Сейчас осень, и время лука прошло. Остались только листья красной смородины, которыми хорошо заправлять чай.

Тихо звенели колокольчики. Лошади тяжело шли вверх по ручью. Подошел Афанасьич.

— Где чаюем? — спросил он.

— Нигде, — засмеялся Аникей.

— Чего так?

— Будем идти до заката. Не бойся, это скоро. Вот поднимемся наверх; видишь, перевал. Затем спустимся — тут смотри в оба, это потрудней.

— Знамо дело.

— Там хорошая долинка, судя по карте. Песчаный остров на реке, а справа — терраса.

— На острове зайчишки, — сказал Афанасьич.

— Правильно, — засмеялся Аникей. Он знал страсть каюра. — Но я о том, что на террасе хорошо пасти коней. Вот там лошадушки ночь и попасутся.

— И то, — понял Афанасьич и пошел вниз, к Чайке.

Караван поднимался к перевалу.

К концу третьего дня пути они выбрали хорошее место для стоянки, быстро развьючили лошадей, Афанасьич их стреножил и отправил пастись. Лошади были невдалеке на низменном берегу, поросшем густой травой. Мерно позвякивали колокольчики, изредка раздавался всхрап — лошади вздыхали как люди.

— Устают кони, — сказал Афанасьич. Он жалел лошадей.

— Еще бы, столько груза…

— Это на орловского рысака можно взваливать сколь хошь, а наши-то — скелеты.

— Овес пока будем беречь, — сказал Аникей.

— Я не про то… жалко животину… все поле упиралась.

— В поле было легче.

— Конечно, легче, я и говорю, что легче.

— Давай палатку ставить, пока светло.

Место они выбрали для палатки у самой воды, на сухом галечнике.

— Я зайчишек попромышляю? — спросил Афанасьич.

— Давай! Ужин я сварганю, — разрешил Аникей.

Афанасьич взял ружье и ушел вниз по реке на косу.

Аникей развел костер, поставил чайник и только потом принялся за банки. Вечером они всегда готовили суп. Днем обходились консервами и чаем.

Вернулся Афанасьич примерно через час. Выстрелов Аникей не слышал, а потому не посмотрел в его сторону. Старик присел у костра, вздохнул и сплюнул. Третий день он приходил ни с чем.

— …Афанасьич выбегает, прямо в зайчика стреляет, — заводил его Аникей. — Ну, где рагу? Где твой заяц?

— А, — махнул рукой дед, — все равно он рыбой пахнет!

— Ну? — расхохотался Аникей.

— Завтра поутру они у меня попляшут! Вона сколь следов!

— А рыба? Рыба где? — не унимался Аникей. — Она небось зайчатиной пахнет?

— Куропачей надо посмотреть… — вяло обронил каюр.

— Ладно уж, давай ешь суп, — протянул Аникей ему чистую миску и ложку. И стал нарезать хлеб.

— Эх-ха-ха. Суп кандей для нас людей, рыбья чешуя, и более ничево нет.

— Не ворчи у костра, Афанасьич.