Повесть о доме Тайра
Шрифт:
— Прежде всего скажу о сожжении Южной столицы… — отвечал Сигэхира. — Это случилось не по велению Правителя-инока и не по моему личному безрассудству. Я отправился в Нару, чтобы усмирить непокорных монахов и положить конец их бесчинству, и тут неумышленно вышло так, что храмы сгорели; я не в силах был этому помешать. В давние времена обе наши семьи, Минамото и Тайра, соревновались в усердном служении трону, но потом счастье отвернулось от Минамото — это известно, не стоит сейчас вновь вспоминать былое… А наше семейство, напротив, начиная с годов Хогэн и Хэйдзи, постоянно усмиряло врагов государя и было за это осыпано монаршими милостями сверх меры. Промолвлю с благоговением — через августейшую государыню-мать мы породнились с самим императором! Свыше шестидесяти человек из нашего рода удостоились высоких придворных званий; словами не описать, как благоденствовало и процветало наше семейство в эти последние двадцать лет! Но теперь и от нас отвернулось счастье, и вот я здесь, перед вами, пленный… Говорят, будто тот, кто истреблял врагов государя, удостоится милости трона до седьмого колена… Неправда, тысячу раз неправда! На наших глазах Правитель-инок не однажды, не дважды рисковал жизнью ради спокойствия государя, однако счастье длилось только при его жизни… Кто мог думать, что потомкам его выпадут на долю такие беды?! С тех пор как настал конец счастливой нашей судьбе и нам пришлось покинуть столицу, я был уверен, что костям моим суждено лежать непогребенными где-нибудь в долинах или в горах или память обо мне поглотят волны морские, омывающие западные земли нашей страны… Но уж никак не думал, что доведется очутиться здесь, на востоке… С горечью помышляю о жестокой судьбе моей, предначертанной еще в прошлых рождениях! Но из книг достоверно известно, что иньский властитель Тан был заключен в темницу Сятай [579] , а чжоуский правитель Вэнь-ван томился в заключении в Юли… [580] Стало быть, даже в глубокой древности такое случалось… А уж в наше гиблое время, когда приблизился конец света, тем более возможна такая участь! Пасть от руки врага в плену — не позорная смерть для воина! Прошу вас об единственной милости — велите поскорей отрубить мне голову! — и, сказав это, он умолк и больше не произнес ни слова.
579
…иньский властитель Тан был заключен в темницу Сятай… — О том, как древнекитайский сяский правитель Цзэ призвал Тана и заключил его в темницу Сятай (Сятай — название тюрьмы, кит., букв.: «Сяская башня»), пишет Сыма Цянь в своих «Исторических записках», (гл. вторая, «Основные записи о деяниях дома Ся»), Китайская историческая традиция изображает Цзэ как беспутного гуляку и жестокого деспота, а Тана — как добродетельного правителя.
580
…а чжоуский правитель Вэнь-ван томился в заключении в Юли… — Сыма Цянь в «Исторических записках» пишет о том, что Вэнь-ван — «просвещенный князь», заложивший основы династии Чжоу (1122–247 гг. до н. э.). За свои смелые высказывания в адрес тирана Чжоу Синя — последнего государя династии Инь — был брошен в темницу, а потом еще накормлен бульоном из мяса своего убитого сына. Китайская историографическая традиция неизменно изображает последних правителей династий (в данном случае — Чжоу Синя) как развращенных и жестоких деспотов, а победителей, основателей новых династий (в данном случае — Вэнь-вана) — как воплощение всяческих добродетелей. В этом принципиальное различие в подходе к изображаемым событиям между официальной китайской историографией и эпосом «Повесть о доме Тайра».
— Доблестный воин! — со слезами на глазах воскликнул Кагэтоки, услышав речь Сигэхиры, и все сидевшие в ряд самураи, преисполненные сочувствия, увлажнили слезами рукава своих боевых кафтанов.
Князь Ёритомо тоже был тронут.
— Мне и во сне не снилось считать дом Тайра моим личным врагом, — сказал он. — Я всего-навсего повинуюсь приказаниям государя-инока! — И так как он был уверен, что монахи Нары, Южной столицы, без сомнения, потребуют выдать им Сигэхиру, виновника гибели святых храмов, то временно отдал его под надзор Мунэмоти, жителя земли Идзу, — точь-в-точь как в преисподней десять властителей ада каждые семь дней передают грешника из рук в руки для новых мучений!
Но у этого Мунэмоти было доброе сердце, он жалел Сигэхиру и не обращался с ним жестоко, напротив, всячески ухаживал за пленным. Истопив баню, он предложил ему искупаться. «За время пути я весь покрылся потом и грязью, — подумал Сигэхира. — Надо омыть тело, ибо, наверное, меня сейчас убьют!» Но не успел он это подумать, как дверь бани отворилась и вошла женщина лет двадцати, белолицая, ясноликая, поистине нежная и прекрасная, в ярком наряде, поверх которого было накинуто банное одеяние из белого шелка с синим узором, а следом за ней — девочка-служанка лет четырнадцати-пятнадцати, с распущенными волосами, ниспадавшими ей до пояса, в легкой белой одежде, на которой, как тучки, кое-где синели узоры. Она держала в руках бадейку с желобком для сливания воды; в бадейке лежали гребни. С помощью этих женщин Сигэхира тщательно вымылся горячей водой, очистил тело и волосы. Наконец купание было закончено. Женщина попрощалась и собралась уходить.
— Я пришла, потому что князь Ёритомо сказал, что услуги женщины здесь более уместны и, если прислать мужчину, вы, пожалуй, сочтете его невеждой… И еще он велел мне спросить, не нужно ли вам чего, и доложить ему, в чем вы испытываете нужду! — сказала она.
— Теперь, когда я омыл тело, чего мне еще желать! — отвечал Сигэхира. — Но если уж говорить о желаниях, то единственное, о чем я мечтаю, — это принять постриг!
«Об этом и речи не может быть! — сказал князь Ёритомо, услышав о просьбе Сигэхиры. — Будь он моим личным врагом — дело другое, но сейчас он враг государя, лишь временно отданный мне под стражу. Не в моей власти дать подобное разрешение!»
— Какая приветливая, добрая женщина! — сказал Сигэхира стражникам-самураям. — Кто она?
— Это дочь хозяйки дев веселья в Тэгоси, — ответили стражники. — И лицом, и осанкой, и ласковым, добрым нравом она поистине превосходит всех здешних женщин! Поэтому вот уже год-другой, как князь Ёритомо приблизил ее к своей особе! Ее имя — госпожа Сэндзю.
В тот же вечер, когда стал накрапывать дождик и все кругом казалось печальным, эта женщина вновь явилась, а за нею несли лютню и цитру. Мунэмоти прислал пленнику сакэ, пришел сам и привел с собой десяток своих вассалов. Все они расположились в одном ряду с Сигэхирой. Госпожа Сэндзю стала разливать сакэ. Князь Сигэхира принял из ее рук чарку, но вид у него был грустный. Тогда Мунэмоти сказал:
— До вас, наверно, уже дошло, что властитель Камакуры приказал мне: «Старайся всячески утешать князя! И если со всем усердием не выполнишь моего приказания, после на меня не пеняй!..» Я, Мунэмоти, родом из земли Идзу; здесь, в Камакуре, я чужак, но служу моему господину не за страх, а за совесть! Так спой же нам что-нибудь и поднеси князю сакэ! — приказал он госпоже Сэндзю, и та, поставив бутылочку с сакэ, спела песню, дважды повторив начальные строфы:
Легка, невесома, Танцует она… [581]581
«Легка, невесома, // танцует она…» — Начальная строка стихотворения на китайском языке Митидзанэ Сугавары: «Ода весенней танцовщице» (Антология «Вакан-роэйсю», ч. II).
— Поэт Сугавара, небожитель Китано, поклялся охранять того, кто споет эту песню, трижды в день пролетая над его головой… Увы, я, Сигэхира, забыт богами! Ничто не поможет мне, даже если б я спел эту песню вместе с госпожой Сэндзю! Но если песня способна облегчить мои прегрешения, что ж, продолжу!..
Не успел он произнести эти слова, как Сэндзю запела новую песню роэй: «Тот, кто имя Будды возглашает, вечное блаженство обретает… Помощь Будды, всеспасенье — грешным душам утешенье…»
Она повторила эту песню дважды и трижды, а князь Сигэхира тем временем разом осушил чарку.
Сэндзю приняла у него чарку и передала Мунэмоти. Пока Мунэмоти пил, она играла на цитре.
— Эту мелодию обычно называют Пять постоянств [582] , — сказал Сигэхира. — Но для меня она звучит скорее как «Песнь о легкой кончине»! Сыграю же ее как можно быстрее! — И с этими словами он взял лютню, настроил струны и исполнил заключительную быструю часть мелодии.
По мере того как сгущалась ночь, на сердце у него полегчало.
— Мог ли я думать, что в краю Адзума [583] , так далеко на востоке, живут столь одаренные, утонченные люди! Спой еще что-нибудь, все равно что!
582
Пять Постоянств — этические нормы конфуцианства: человеколюбие, долг, ритуалы, мудрость, верность.
583
Могли я думать, что в краю Адзума… — Адзума — старинное общее название восточных областей Японии.
И Сэндзю чистым, звонким голосом спела:
Мы под деревом тенистым Встретились с тобой, Над ручьем склонились чистым С ключевой водой. Эта встреча, без сомненья, Свыше суждена И еще в былом рожденье Определена…Она так прекрасно исполнила эту песню, что Сигэхира тоже захотелось что-нибудь спеть, и он исполнил песню роэй:
Померк светильник, и во тьме Заплакала Юй-ши…А смысл этой песни был такой: в древности ханьский властитель Гао-цзу и чуский владыка Сян Юй [584] , споря о троне, семьдесят два раза вступали в битву, и всякий раз побеждал Сян Юй. Но в конце концов Сян Юй все-таки потерпел поражение и погиб. Когда он проиграл битву, то вскочил на своего коня по кличке Чжуй-Пегий, пробегавшего в день тысячу ли, и пытался бежать с супругой, происходившей из рода Юй. Но тут конь, неведомо отчего, вдруг заупрямился, уперся ногами в землю и не двинулся с места! Заплакал Сян Юй и сказал: «Пришел конец моей власти! Мне уж нет спасения! Но не врагов я страшусь: я горюю о разлуке с любимой супругой!» Всю ночь предавался он скорби и сокрушался. Когда же светильник потускнел, Юй-ши, оробев, заплакала. Глубокой ночью враги окружили их, и со всех четырех сторон раздался победный вражеский клич… [585] Об этом сложил стихи советник Хироскэ Татибана, и пленный князь, недаром вспомнив их в этот час, с особым чувством, проникновенно спел эту песню.
584
…ханьский властитель Гао-цзу и чуский владыка Сян Юй… — История борьбы за власть между Лю Ваном (будущим императором Гао-цзу, основателем Ханьской династии, 206 г. до н. э.) и его соперником Сян Юем подробно рассказана Сыма Цянем в его «Исторических записках», где им обоим посвящены отдельные главы. Однако в данном случае изложение ведется с некоторыми подробностями, которых мы не встретим у Сыма Цяня. Таковы подробности о таинственном внезапном упрямстве коня Сян Юя или его слова о том, что «худшим горем для него является разлука с любимой супругой».
585
…раздался победный вражеский клич… — «Повесть о доме Тайра» произвольно заменяет «чуские песни», о которых говорится в китайском первоисточнике, словами «победный вражеский клич». Между тем выражение — «со всех четырех сторон — чуские песни!» стало в Китае, а затем и в Японии крылатой фразой, означающей безнадежное, безвыходное положение. Смысл этой фразы в том, что Сян Юй, услыхав в эту роковую для себя ночь песни своей родины Чу, понял, что поют эти песни его воины, взятые в плен; следовательно, сопротивление противнику более невозможно, дело его проиграно.
Тем временем уже стало светать, и самураи, распрощавшись, ушли. Удалилась и Сэндзю. Наутро, когда князь Ёритомо, как обычно, читал священную сутру в семейном храме, явилась Сэндзю. Улыбнувшись, князь сказал ей:
— Хорошее знакомство я устроил для Сэндзю!
— О чем это вы? — спросил Тикаёси, письмоводитель князя, что-то писавший в присутствии господина.
— Я всегда думал, — сказал Ёритомо, — что люди Тайра помышляют только о боевых доспехах, луке и стрелах, но оказалось, что этот Сигэхира — превосходнейший музыкант! Я всю ночь слушал украдкой, как он пел и играл на лютне!