Повесть о доме Тайра
Шрифт:
— Кто этот старец?
— Его зовут Хонэн, он обитает в Куротани, Черной долине.
— Ну, если это Хонэн, думаю, препятствий не будет… — сказал Дои, и вскоре разрешение на встречу было получено.
Несказанно обрадованный, Сигэхира призвал старца и со слезами на глазах молвил:
— Видно, плен мой — предначертание кармы, дабы я смог еще раз повидать вас, учитель! Скажите, что мне делать, как быть в чаянии того, что ожидает меня после кончины? Пока я жил обычной жизнью в миру, я был занят воинской службой, поглощен событиями, происходившими в государстве, я был полон высокомерия и не помышлял о превратностях, предстоящих человеку в грядущей жизни. Особливо же с тех пор, как настало смутное время и счастье отвернулось от дома Тайра, я только и делал, что сражался и воевал в различных краях и землях и все время губил людей, весь во власти одной-единственной греховной заботы — охранить собственную жизнь, чистых же помыслов не упомню… Но из всех моих прегрешений самый страшный грех — сожжение Нары, Южной столицы! Но ведь я направился в Нару чтобы смирить мятежных монахов, на то был указ государя, приказание моей потомственной военной семьи… Я не властен был ослушаться государя, не мог не повиноваться мирским законам. И вот, помимо моей воли, вышло так, что сгорели в огне все храмы — помешать этому я был бессилен! Но я был тогда старшим военачальником и, стало быть, один в ответе за все, что там случилось. Оттого, наверное, всю вину за это злодейство возложили лишь на меня… Теперь я вижу, что неслыханный позор, выпавший мне на долю, позор, о коем другому трудно даже помыслить, есть не что иное, как возмездие за мои прегрешения! Ныне у меня одно-единственное желание — обрить голову, соблюдать все заветы Будды, всеми помыслами стремиться только к служению Будде, но вы сами видите — в моем нынешнем положении я не волен следовать даже этому стремлению! Я не знаю даже, когда наступит мой смертный час — завтра или сегодня… Мысленно перебирая поступки, совершенные мною в жизни, вижу, что грехи мои превыше горы Сумэру, добрых же дел не наберется даже с пылинку… И если жизнь моя внезапно прервется, нет сомнения, что в грядущем существовании ожидает меня возмездие — мучения в Трех Сферах ада. О святой учитель, сжальтесь надо мной хотя бы из милосердия, и если есть еще путь спасения для такого, как я, злодея, — укажите мне этот путь!
Задыхаясь от слез, святой праведник долго не мог вымолвить слова, но немного погодя произнес:
— Поистине нет ничего прискорбнее, чем, однажды сподобившись редкостного счастья родиться на свет в облике человека [564] , снова низвергнуться в пропасть ада! Но теперь вы презрели земную юдоль, возмечтали о Чистой райской земле, отринули дух греха, и в душе вашей родилось доброе начало… Будды всех трех миров несомненно возрадуются вашему обращению! В наше гиблое время, когда пришла в упадок святая вера, надлежит нам прежде всего возглашать имя будды Амиды обитающего в Чистой земле, обрести которую вы так стремитесь! Все деяния, все помыслы выражайте всего лишь тремя словами: «Будда Амида, славься!» — такая молитва доступна даже самому темному, неразумному человеку! Не принижайте себя, полагая, будто грех ваш чрезмерен; помните — даже повинный в Десяти грехах и Пяти ослушаниях возродится к жизни иной, если, раскаявшись, встанет на путь добра! Не отчаивайтесь, полагая, будто добродетель ваша слишком ничтожна; если будете молиться от всего сердца, будда Амида встретит вас у врат рая! Ибо сказано: «Провозглашающий от чистого сердца святое имя, обретет жизнь вечную в обители рая!» Это означает: если человек будет искренне, от всего сердца провозглашать имя Будды, он достигнет Чистой райской земли, что лежит на закате… И еще сказано: «Покайся чистосердечно!» Это означает: если человек будет постоянно призывать имя Амиды, сердце его очистится от греха… Ибо сказано: «Имя будды Амиды подобно острорежущему мечу, отсекающему все греховные страсти!» Соблюдайте эту заповедь, и демоны не посмеют приблизиться к вам! И еще сказано: «Провозглашай имя будды Амиды, и развеются все твои прегрешения!» Соблюдайте эту заповедь, и отпустятся все грехи! Простота — вот главный смысл вероучения Дзёдо — Чистой земли. Все, о чем я только что вам поведал, его главная суть. Но сподобится ли человек возрождения к новой жизни — целиком зависит от того, есть ли вера в его душе? Нужно веровать искренне и глубоко, паче же всего — не питать никаких сомнений! Уверуйте всей душой в эти главные догматы веры, постоянно помышляйте о Будде, и пусть уста ваши не забудут при этом провозглашать его благодатное имя! Призывайте его всегда, в любой час, в любом месте, при любых обстоятельствах, во всех четырех состояниях — идете или стоите, лежите или сидите; поминайте его при каждом из трех деяний — тела, уст, помыслов, — и нет ни малейших сомнений, что в час кончины вы навеки покинете мир сей, где несть предела страданиям, и вновь возродитесь к вечной жизни в обители рая, откуда уже нет возврата в мир скорби! — так поучал его святой старец.
564
…Поистине нет ничего прискорбнее… — Вся последующая речь Хонэна представляет собой краткое изложение догматов вероучения Чистой земли (Дзёдо), выразительно демонстрирующее общедоступный характер этого нового направления буддизма. Это и послужило основной причиной гонений, обрушившихся на проповедников учения Дзёдо со стороны традиционных буддийских школ, в особенности — со стороны привилегированной секты Тэндай, тесно слившейся с аристократическими слоями феодального общества.
— Я хотел бы воспользоваться этой счастливой встречей, — сказал князь Сигэхира, несказанно обрадованный словами старца, — чтобы получить от вас посвящение в духовное звание и соблюдать все заветы… Но для этого нужно, наверное, прежде принять постриг?
— Нет, это самое обычное дело, когда человек, не ставший монахом согласно всем правилам и обрядам, посвящается в духовное звание и соблюдает заветы веры! — ответил старец и, приложив ко лбу Сигэхиры бритву, сделал вид, будто сбривает ему волосы, а затем преподал ему все Десять заветов, и Сигэхира, прослезившись от радости, воспринял эти заветы и соблюдал их. Старец, тоже растроганный до глубины души, со стесненным сердцем, обливаясь слезами, разъяснил ему смысл всех заветов. Сигэхире очень хотелось преподнести старцу какой-нибудь дар, как то положено при посвящении в монахи. Он попросил Томотоки доставить в темницу прибор для туши, хранившийся у одного знакомого самурая, и преподнес эту тушечницу старцу.
— Не отдавайте ее никому, пусть она постоянно будет у вас на глазах! При взгляде на нее думайте: «Вот тушечница, принадлежавшая Сигэхире!» — и молитесь за мою душу! А если будет у вас свободное время, прочитайте за упокой моей души хотя бы один свиток сутры! — так говорил он, проливая обильные слезы, и старец, не в силах найтись с ответом, молча спрятал тушечницу на груди, в складках одежды, и удалился, утирая слезы рукавом монашеской рясы.
Сказывают, что отец Сигэхиры, покойный Правитель-инок, как-то раз преподнес Сунскому двору [565] много золотого песка, и сунский император прислал ему эту тушечницу в качестве ответного дара. Надпись на тушечнице гласила: «Великому правителю Японии, на мыс Вада».
565
…преподнес Сунскому двору… — Сунская династия в Китае правила с 960 по 1279 г.
6. Путешествие по приморской дороге
Меж тем решено было отправить Сигэхиру в Камакуру, ибо князь Ёритомо настойчиво требовал доставить пленника к нему в ставку. Сперва Сигэхиру передали из-под стражи Санэхиры Дои в усадьбу Куро Ёсицунэ, а в десятый день третьей луны того же года отправили в Камакуру под охраной Кагэтоки Кадзихары. Уже тогда, когда, пленного, его привезли из западных земель в родную столицу, сердце его сжималось от боли, теперь же, когда ему предстояло миновать заставу Встреч, Аусака, и держать путь на восток, нетрудно понять, что творилось у несчастного на душе!
К берегу Синомия [566] вышел пленник, к заросшему яру, В древние годы Энги обитал здесь поэт Сэмимару [567] , Сын государя Дайго, нелюбимый, четвертый по счету, Внемля неистовству бурь, здесь, бывало, играл он на кото. Целых три года подряд приходил сюда некий вельможа В ясные летние дни и ненастные зимние тоже. Ветер ли, дождь или град, к ветхой хижине шел Хиромаса И, притаившись в саду, слушал цитру до позднего часа. Он же поведал друзьям три напева, три чудных мотива, И сохранилась в веках эта музыка, дивное диво… Вспомнил предание князь, о поэте, в лачуге живущем [568] , — Снова взгрустнулось ему о былом, настоящем, грядущем. Холм Аусака давно скрыли кручи, туманом одеты. Гулко копыта гремят по мосту Карахаси, что в Сэта. «Жаворонок в вышину над селением Нодзи взовьется… Рябью подернута гладь бухты Сига» [569] , как в песнях поется… Вот и Кагами-гора, что прозвали в народе Зеркальной. Хира, скалистый хребет, замаячил над пустошью дальней. К югу от Хиры свернув, горных тропок минуя излуки, Преодолели они перевал через гребень Ифуки. И лишь немного спустя вышли к Фуве, дорожной заставе [570] . Да, на заставе приют каждый путник потребовать вправе, Но бесприютна душа на дворе постоялом, в харчевне. Дело иное привал у заставы заброшенной, древней. Где и развалины стен, и обломки затейливой крыши — Все навевает печаль, красотою изысканной дышит. Будто свой жребий узнать захотел он у моря Наруми [571] , Князь, утирая слезу, предавался безрадостной думе. Вот уж и Восемь мостов — Яцухаси, что в землях Микава. Здесь к Нарихире [572] пришла этих строчек крылатая слава: «В шелке китайских одежд…» — вспомнил князь над бурлящим потоком И сокрушенно вздохнул о своем злоключенье жестоком: «Нити реки меж камней [573] разрываются снова и снова. Так же и сердце мое разорваться от боли готово!» Мост Хамана [574] перешли. В шуме ветра меж кронами сосен Ропот мятущихся волн был под вечер уныл и несносен. Ведь не случайно подчас даже в дни тишины и покоя, Сумерки душу томят непонятной, тревожной тоскою… Так, укоряя судьбу, исчисляя несчастья и беды. Прибыл под стражею князь в небольшое селенье Икэда.566
«К берегу Синомия…» — Этими словами начинается одно из первых в истории японской литературы лирических описаний путешествия на фоне сменяющихся пейзажей и памятных мест — особый жанр японской лирической поэзии, так наз. «странствие» (яп. митиюки), получивший впоследствии широкое распространение в японской литературе Средних веков и Нового времени.
567
«…обитал здесь поэт Сэмимару…» — легендарный слепой поэт (X в.), о котором почти не сохранилось сведений. Единственное достоверно принадлежащее ему стихотворение помещено в поэтической антологии «Госэнсю» (951), в разделе «Разные песни». Легенда гласит, что поэт Сэмимару был также замечательным музыкантом, и вельможа Хиромаса Минамото (918–980), сам искуснейший музыкант, три года кряду ходил к хижине Сэмимару, чтобы, стоя на улице, за стеной, украдкой слушать его игру. Тронутый его настойчивостью, Сэмимару согласился научить его трем сокровенным мелодиям. Эта популярная легенда изложена в известном памятнике средневековой японской литературы «Стародавние повести» («Кондзяку-моногатари», XI в.).
568
«…о поэте, в лачуге живущем…» — В известном стихотворении Сэмимару говорится:
«В мире земном живешь ли ты так или этак, что во дворце, что под соломенной кровлей, — всех одна судьба ожидает…»569
«…гладь бухты Сига…» — Бухта Сига — иносказательное название озера Бива, на берегу которого находилась в древности резиденция императоров. «Рябь на воде бухты Сига» неоднократно воспета в классической поэзии.
570
«…вышли к Фуве, дорожной заставе». — Застава Фува, устроенная в 673 г., находилась на рубеже между землей Ямасиро, входившей в число Пяти Ближних земель, и землей Оми. Здесь путники как бы прощались с обжитыми, привычными краями и начинали странствие в глухие, дальние земли. Застава играла важную роль в древности, но в конце VIII в., после перенесения столицы из Нары в Хэйан, утратила свое значение и была ликвидирована. Однако ее руины оставались еще долгое время и неоднократно служили темой для поэзии. В данном случае имеется в виду стихотворение поэта Ёсицунэ Фудзивары (1169–1206):
«Как безлюден и дик вид заставы покинутой Фува, где меж древних руин, меж обломков рухнувшей крыши только вихрь осенний витает!..»571
«Будто свой жребий узнать // захотел он у моря Наруми…» — Наруми — название участка морского побережья, залива Исэ, славившегося красотой пейзажа в краю Овари. Созвучие названия Наруми со словами «нару ми», означающими: «что будет со мной?» наводят пленника на мысль о предстоящей ему горькой участи.
572
«Здесь к Нарихире пришла // этих строчек крылатая слава…» — Поэт Нарихира из рода Аривары (IX в.) принадлежит к числу самых известных представителей классической японской поэзии. Его странствие в восточные земли Японии описано в «Повести Исэ» («Исэ-моногатари», X в.), в которой представлены стихи поэта. В данном случае имеется в виду знаменитый акростих, сложенный в краю Микава:
«Любимую мою в одеждах Изящных там, в столице, Любя, оставил… И думаю с тоской, насколько Я от нее далек…»573
«Нити реки меж камней…» — В краю Микава, куда путники переходят по мере продвижения вдоль Восточной Приморской дороги, ведущей в восточные области Японии, славилась переправа через реку, образующая в этом месте множество рукавов. В данном случае стихи построены по ассоциации с нижеследующими строчками «Повести Исэ»: «Зовут то место „восемь мостов“ потому, что воды, как лапки паука, текут раздельно, и восемь бревен перекинуто через них…», а также по ассоциации с анонимным стихотворением:
«В любви беззаветной Истерзано сердце мое И рвутся на части, Уподобясь „паучьим лапкам“, у восьми мостов Яцухаси…»574
Мост Хамана — Мост, перекинутый через р. Тэнрю, в краю Тоотоми (современная префектура Сидзуока). Здесь, на западном берегу реки, находилось селение Икэда, где был постоялый двор; в то время постоялые дворы вдоль Приморской Восточной дороги выполняли также роль примитивных почтовых станций.
Ночь провели они в доме госпожи Дзидзю; ее мать Юя была здешней хозяйкой дев веселья.
— О диво! — воскликнула Дзидзю, увидав Сигэхиру. — Бывало, в прежние времена, я не смела даже через людей послать ему робкий привет, а теперь он сам очутился здесь, в таком захолустье! — И она преподнесла Сигэхире стихотворение:
В пути истомившись, найдете вы жалкий ночлег под кровлею ветхой — о, как нестерпима, должно быть, тоска по цветущей столице!Сигэхира ответил стихотворением:
В пути истомившись, по родине я не грущу — невольный скиталец, я знаю, что радостей жизни не видеть мне в милой столице…— Кто эта женщина? — спросил он. — Изящные стихи!
— Как, неужели вы не знаете? — почтительно отвечал ему Кагэтоки. — Князь Мунэмори, глава рода Тайра, пребывающий ныне в Ясиме, в бытность свою правителем здешней земли [575] так любил эту женщину, что увез ее с собой в столицу, когда его отозвали назад. Она же все время молила его отпустить ее обратно на родину, потому что здесь оставалась ее престарелая мать. Но князь Мунэмори не соглашался. Тогда она сложила стихотворение, — а было это как раз в начале третьей луны, в пору цветения сакуры:
575
…правителем здешней земли… — Имеется в виду земля Тоотоми (современная префектура Сидзуока).
Тогда князь отпустил ее, и она опять вернулась сюда. Это лучшая поэтесса на всей Приморской дороге!
Дни незаметно текли и уже их сменилось немало. Так по пути на восток середина луны миновала. Вишня в окрестных горах, словно снег запоздалый, белела. В дымке улавливал взор островов и заливов пределы. В том безотрадном пути вспоминал Сигэхира о многом, Думал о славе былой, о грядущем уделе убогом…Мать Сигэхиры, госпожа Ниидоно, сокрушалась, что у сына до сих пор нет потомства, о том же горевала и супруга его Дайнагон-носкэ; обе молились богам и буддам, но молитвы не помогали. Теперь, вспомнив об этом, Сигэхира промолвил:
— Хорошо, что боги не услышали их молитвы! Если б у меня были дети, я страдал бы еще сильнее!
Путь их лежал на восток через горы, все прямо и прямо. Там миновали в свой срок и вершину Сая-Накаяма. Пленник в бессильной тоске слезы лил на рукав, понимая — Больше не видеть ему несравненного горного края [576] . Стежку в Уцунояма проводил он невидящим взглядом: Травы укрыли тропу мрачным темно-зеленым нарядом [577] . Двинулись дальше, и вот за Тэгоси открылся им вскоре Снежный сверкающий пик в поднебесном лазурном просторе. «Что там за круча вдали, — Сигэхира спросил, — кто мне скажет?» «В Каи гора Сиранэ», — отвечали учтивые стражи. Слезы с ланит отерев, любовался он дивной картиной И сочинял про себя пятистишье в манере старинной: «Пенять не пристало на то, что прожита жизнь в заботах бесплодных, если было тебе дано видеть в Каи пик Сиранэ…» Через один переход миновали заставу Киёми. Фудзи влекла на восток, над равниной застывшая в дреме. С севера встали стеной Аояма — Зеленые горы. Сосны там пели меж скал, расточая на ветер укоры. С юга морей синева пролегла без конца и без края. Мерно катились валы, на прибрежный песок набегая. На Асигара-горе поклонились святилищу бога, Что сочинил эту песнь, знаменитую прелестью слога: «Если б любовью жила, Исхудала бы, верно, в разлуке — Стало быть, сердцу ее Незнакомы любовные муки…» [578] Вот уж давно позади речка Марико, лес Коюруги, Оисо и Коисо — бухты, славные в здешней округе, Яцума, дол Тогами, мыс Микоси в убранстве тумана… О как немного уже остается до вражьего стана!576
«Больше не видеть ему // несравненного горного края». — Знаменитый поэт японского средневековья, монах и странник Сайгё (1118–1190), проходя во второй раз на склоне лет по горной дороге мимо вершины Сая-но Накаяма, сложил стихи:
«Разве подумать я мог, Что вновь через эти горы перейду на старости лет? Вершины жизни моей — Сая-но Накаяма»В отличие от поэта Сайгё, пленный Сигэхира понимает, что ему не суждено вторично увидеть этот прославленный пейзаж, так как его ожидает близкая смерть.
577
«Травы укрыли тропу // мрачным темно-зеленым нарядом». — Парафраз строчек из «Повести Исэ»: «…и та тропа, идти которою им надлежало, была темна, узка ужасно, вся в зарослях» (пер. Н. Конрада).
578
«Стало быть, сердцу ее // незнакомы любовные муки…» — Древняя легенда гласит, что бог горы Асигары некогда отправился в Китай и отсутствовал три года. Вернувшись в Японию, он увидел, что его супруга-богиня, которая, как он думал, должна была исхудать от тоски по мужу, напротив, расцвела, похорошела. Бог воскликнул: «Стало быть, она не скучала по мне!»
7. Госпожа Сэндзю
Князь Ёритомо без промедления встретился с Сигэхирой.
— Да, я принял решение успокоить гнев государя и смыть позор с имени моего покойного отца Ёситомо, — сказал он. — Для этого вознамерился я разгромить весь дом Тайра, но вот уж никак не думал, что доведется встретить вас здесь, в Камакуре, в положении пленника! Если и дальше так пойдет дело, то, пожалуй, и с князем Мунэмори, ныне пребывающем в Ясиме, тоже здесь повидаюсь… Скажите, как случилось, что вы загубили храмы в Наре, Южной столице? Совершилось ли это по приказу покойного Правителя-инока или вы сами приняли такое решение в пылу сражения? То было страшное преступление!